Читаем Крик души полностью

Он ее не бросил. Не оставил на произвол судьбы. Он позаботился о ней, что бы не говорил Геннадий Павлович, что бы не твердила ему сама Даша! Да, он именно позаботился. Потому что, в конце концов, он не был обязан делать этого. Она ему — никто. И сам факт того, что он пришел ей на помощь, уже о многом должен был говорить.

Неужели нужно было ожидать от молодого парня, что он кинется к ней с распростертыми объятьями, радуясь, что теперь ненавистная девчонка повиснет на его шее!? Ему в тот момент не было еще и двадцати двух! Он потерял отца, оказался один в целом мире. Да, возможно, он был в более выгодном положении относительно той же Даши, но разве волновали его ее проблемы, когда у него появилось так много своих?!

Черт возьми, никто не имел права осуждать его за то, что он ушел тогда. Что уехал назад в Лондон. Что скинул заботы о девчонке на шею постороннего человека. Никто не имел на это права, потому что никто не был на его месте, и не знал, как тяжело ему было в тот миг.

Он не был готов к тому, чтобы стать ее опекуном, добрым старшим братцем. Он и сейчас не был готов, когда ему вот-вот готово было стукнуть двадцать шесть! Но все же… сейчас он был более подготовлен к этому, чем тогда.

Четыре года назад он оказался один, тет-а-тет со своими проблемами, бедами, невыплаканными слезами и терзаниями. Его разрывало на части, кромсало, убивало, выворачивая наизнанку все чувства и раскаляя до предела эмоции. Все взорвалось в нем, разлетелось на тысячи частей и вновь соединилось в то, что он представлял собой сейчас. Но зарослось, затянулось, забылось, зажило… лишь спустя годы.

Он не был готов принять ее в свой круг тогда. И дело даже не в том, что он ее презирал или считал во всем виновной, поначалу даже в смерти отца виновной. И не в том, что она была девочкой с улицы без определенного прошлого, со своими «тараканами». Это уже потом стало значить для него слишком много, а тогда он и не задумывался, что она собой представляет, как человек. Он почти не помнил ее лица, только какие-то расплывчатые, завуалированные образы, спрятанные за каймой юношеских эмоций.

Все смешалось в нем тогда. И разрывающая на части боль потери, и разъедающая обида, и даже слезы, которые он осмелился так опрометчиво ей показать!

И он понял, что не в силах будет вынести ее присутствие рядом с собой. Он не выдержит, он сломается.

Раньше его рядом с ней удерживал отец, его к ней любовь, его о ней забота, а когда его не стало…

Это было концом всего. Почти конца. Почти всего. На самом деле это было лишь началом. Как жаль, что осознал он это уже спустя годы.

Сейчас, сидя в глубоком отцовском кресле и вдыхая аромат его одеколона, который, конечно же, не мог сохраниться в воздухе, а намертво впечатался в память, ему казалось, что судьба просто решила посмеяться над ним. И не сейчас, а именно тогда, четыре года назад, сделав его опекуном этой девчонки и разлучив с нею на многие годы лишь затем, чтобы сейчас вновь вернуть все на круги своя.

Чтобы заставить его заплатить по счетам. Вернуть свой долг отцу. И исполнить его последнюю волю.

Распахнув глаза, Антон впился взглядом в пространство. За окном уже стало темнеть, покрывая город в полумрак весенних сумерек. В стоящих по соседству высотках стали зажигаться огни.

Он не мог проигнорировать волю отца теперь, когда осознал, как много это для того значило. Не мог вновь сбежать, оставив ее одну. Сейчас — не мог. Потому что сейчас у него не было причин на это бегство. Оно непременно превратилось бы в проявление слабости и трусости, даже подлости. Причем не только по отношению к ней, этой напыщенной и вызывающей девчонки, но, в первую очередь, по отношению к отцу и памяти о нем. Предать его он не мог. Еще раз — не мог. Сейчас, сидя в его кабинете, наполненном знакомыми до боли ароматами родного человека, Антон осознал это наиболее остро.

Он не оставит ее, он о ней позаботится. До ее совершеннолетия, как и просил отец. А потом…

Антон задумчиво уставился в окно, на исполосованные дождевыми струями стекла, на бушевавшую на улице непогоду, на то, как вместе со стекавшими по стеклу каплями, медленно утекала в небытие и его прежняя жизнь.

Все изменилось. В один миг. Просто так, необдуманно, неожиданно, резко и стремительно. Как-то так… незаметно ворвалось в его жизнь потоком свежего воздуха, от которого можно было задохнуться. Он почти ощущал эту потребность — дышать полной грудью, а не задыхаться от недостатка кислорода. Как-то неприятно было, непривычно, неловко от ощущения, что все изменилось. И одновременно стало вдруг по-прежнему, по-старому, как раньше… Когда еще отец был жив.

Как ни странно, но именно здесь Антон чувствовал себя… своим. Здесь даже дышалось иначе, чем в его новой, недавно купленной шикарной квартире в элитном районе столицы.

Здесь был дом. И этим все было сказано.