Читаем Крестоносцы полностью

"Крестовый поход инженеров", как некогда было сказано о походе Людовика Святого. И действительно, если ближе присмотреться, то становится ясным, что технические заботы не ограничивались приготовлениями к походу. В состав королевской армии входили понтонеры, способные устроить плотину на рукаве Нила Бахр-эс-Сегир, которая служила бы и переправой для воинов, и запрудой, отбрасывавшей воды к месту слияния с Нилом. Постройка шла под египетскими стрелами, поскольку армия султана сосредоточилась на южном берегу реки. Чтобы защитить рабочих, была сначала построена своего рода крытая галерея, названная "кошкой", которая прикрывала батарею из восемнадцати катапульт, и руководил постройкой инженер мэтр Жослен де Курно.

Но на беду сарацины, опираясь на Мансураха, располагали более серьезными силами и восемнадцатью катапультами противопоставили более мощные осадные машины, метавшие "камни, дротики, стрелы, греческий огонь, которые низвергались как дождь". Чтобы уберечься от греческого огня, рабочие покрывали "кошки" свежесодранными шкурами быков. "Греческий огонь, когда его бросали, – писал Жуанвиль, – был размером с уксусный бочонок, а его огненный хвост был длиной с копье. И при полете он производил столь сильный шум, что казалось, будто это небесная молния, и походил он на летящего по воздуху дракона. А сияние он распространял такое, что в лагере было светло как днем". И он добавляет, что, когда появлялся этот огонь, Людовик Святой, который с высокого берега наблюдал за работой землекопов, падал на колени и стенал: "Милосердный Боже, сохрани мне моих людей!" А на противоположном берегу находился эмир Фахр-аль-Дин, тот самый, которого Фридрих II в свое время посвятил в рыцари, так что противником крестоносцев был рыцарь, носивший на своем знамени герб императора.

При всем своем техническом обеспечении крестовый поход Людовика Святого проявлял дух, оживлявший наиболее чистые порывы первых крестоносцев. С точки зрения общей организации он был феодальным в лучшем смысле этого слова, о чем свидетельствуют деяния и подвиги короля и его окружения. Особое воодушевление короля проявляется в удивительной речи, с которой он обратился к своим соратникам, когда корабли подошли к Дамьетте, и которая дошла до нас благодаря письму одного крестоносца, участника экспедиции: "Мои верные друзья, мы будем непобедимы, если сплотимся в нашей любви. Ведь это по Божьему соизволению мы прибыли сюда, чтобы высадиться в столь сильно защищенной стране. Я не король Франции, я не Святая церковь, это вы являетесь тем и другим. А я всего лишь человек, чья жизнь закончится, как и жизнь других людей, когда того пожелает Господь. И что бы ни случилось, все пойдет нам на благо. Если нас победят, то мы станем мучениками, а если мы восторжествуем, то высоко вознесем славу Господа, славу Франции и славу всего христианского мира". И еще он сказал: "Это дело Господа, и мы победим во имя Христа. Он восторжествует в нас. Он принесет славу, честь, благословение – не нам, но имени своему".

Крестовому походу его истинный смысл придает одно прекрасное его определение: паломничество всего народа. Ни разу в своих действиях Людовик Святой не изменил такому пониманию своей власти, какое было полной противоположностью монархическому идеалу. На протяжении всего похода постоянно собирались военные советы, и ни одно решение не было принято без предварительного обсуждения его баронами, и обсуждения совершенно свободного.

На самом драматическом из этих советов, собравшемся после поражения королевской армии, произошло сильное столкновение крестоносцев: большинство стояло за немедленное возвращение на Запад, тогда как некоторые, как Жуанвиль, считали своим долгом остаться здесь, за морем, чтобы оказать поддержку и помощь остающимся христианам и освободить пленных. Мотивы, коими руководствовался Жуанвиль, стоит привести: "Я охотно покинул бы эту землю, если бы не слова моего двоюродного брата монсеньора де Бурлемона, сказанные мне, когда я отправлялся за море: "Вы уезжаете за море, но не спешите возвращаться и помните, что любой рыцарь, и бедный, и богатый, вернувшись, покрывает себя позором, если оставляет в руках сарацин меньших детей Господа нашего, с которыми отправился туда"".

Запомнив эти слова и верный их памяти, Жуанвиль превозмог свои личные чувства и на военном совете едва ли не единственный выступил против баронов, мечтавших лишь о возвращении в свои земли. А перед этим король им объяснил сложившуюся ситуацию: "Сеньоры, мадам королева, моя мать, меня умоляет вернуться во Францию, поскольку мое королевство в большой опасности, ибо с королем Англии у меня нет ни перемирия, ни мира. Люди из этой заморской земли, с кем я об этом разговаривал, сказали мне, что если я уеду, то эта земля будет потеряна, поскольку за мной все уйдут в Акру, побоявшись остаться здесь без нас. Поэтому прошу вас подумать об этом серьезном деле и ответить мне так, как вы пожелаете, через восемь дней".