Читаем Крестная мать полностью

— Будьте вы прокляты! — шептали иссохшие от горя губы Татьяны, и она вкладывала сейчас в эти слова всю боль истерзанной души, всю материнскую ненависть к тем, кто отправил ее сына, солдата-первогодка, на верную гибель в Чечню. Отчаяние и ненависть Татьяны были так велики и так ее ослепили, что она на какой-то миг потеряла представление о реальности. Она думала, что после похорон поедет в Москву, найдет там министра обороны, Грачева, и потребует сурово наказать тех, кто не уберег ее сына, кто подставил его под пули. Впрочем, ничего путного не получится, ее и слушать не захотят, а если и выслушают, то только посочувствуют, поблагодарят за то, что они, родители, воспитали такого смелого и чуткого к чужой беде парня… В Москве найдут что сказать, свалят вину на Дудаева, скажут, мол, не заварил бы он кашу, и вашего сына не послали бы в Грозный, и не пришлось бы ему под пулями снайпера выносить чеченскую девочку….Да, вашему сыну не повезло, его убили, но умер он за правое дело, за Россию, и проявил себя геройски.

— Будьте вы прокляты, — еще раз повторила Татьяна в бессильной ярости. Теперь ей только и оставалось, что плакать. И в самом деле, что она еще может? Она, простая городская женщина, вырастила сына, отдала его государству, армии, и вот они вернули ей Ванечку в цинковом неприступном гробу — ни обмыть сыночка, ни коснуться рукой его мягких, отросших уже волос…

Под самое утро Татьяна забылась, почти впала в беспамятство и почувствовала, как заботливые и сильные руки мужа подняли се, перенесли в спальню.

…Она плохо помнила, как, сгорбившись, сидела у гро ба, слышала чьи-то голоса, кому-то иногда отвечала…

Подошел Алексей, положил руки на плечи:

— Пора, Таня.

Внизу, у подъезда, зарыдал оркестр. Рвущие сердце звуки затопили ее сознание. Оперевшись на мужа, она с трудом поднялась. Соседки ахнули — встала от гроба не прежняя красивая сорокалетняя женщина, а поседевшая за ночь, постаревшая Мать.

В ее памяти остался сильный снежный ветер у дома, короткая дорога до кладбища, запах свежей, растревоженной земли и жуткий стук мерзлых комьев глины по железной крышке гроба. Сына Ванечки у нее больше не было.

Глава вторая

Жорка Бизон — квадратный, с короткими ногами и тяжелым, обвисшим животом малый — стоял в пестрых мятых трусах у окна кухни, жевал бутерброд с икрой, запивая его горячим сладким чаем, и любовался с высоты четвертого этажа на свой новенький, синего цвета «мерседес». Машину дней десять назад они с Игорем пригнали из Москвы. Бизон отвалил за него двадцать пять «лимонов». Даже для него, опытного теперь и удачливого рэкетира, это была сумма, так просто, в один день ее не сколотишь. И все же Жорка собрал деньги довольно быстро, за год с небольшим. В основном, конечно, трясли своих, российских челноков, в Польше и Венгрии, короче, за границей. Челноки — податливые, трусливые, много не разговаривают, знают что к чему. Да и попробуй поговори с ним, с Бизоном! Одного его вида достаточно, чтобы по доброй воле и тут же отстегнуть требуемую сумму: еще в школе, кастетом, Жорке провалили переносицу, отчего нос у него задрался, а ноздри торчали теперь как дула мелкашки. К тому же природа наделила Жорку короткой верхней губой — зубы у него вечно ощерены. Глаза глубоко посаженные, маленькие, угрюмое их выражение леденило душу. Волосы рыжие, до плеч, иногда завязывал на затылке черной ленточкой. Вообще личность, не вызывающая симпатии…

Полтора года назад Бизон работал санитаром в морге, паковал в одежду и подкрашивал покойников, готовил их для выдачи родственникам. Работенка, разумеется, не очень приятная, но платили неплохо и чаевые перепадали регулярно. Там же, в морге, на него и положил глаз Феликс Дерикот, нынешний шеф. В тот день он «со товарищи» забирал одного из своих парней, которого застрелили в лихой разборке. Парень был, видно, на вспомогательных ролях, никто по нему особенно не убивался, так, сикуша какая-то в черной косынке хлюпала носом, а Феликс и шесть-семь его подручных, ожидая труп во дворе морга, о чем-то довольно живо переговаривались и даже смеялись. Расплачивался за услуги Феликс, сунул Жорке тугую пачку сторублевок, спросил вдруг:

— Надолго тут якорь бросил?

— Пока бросил. А что?

— Работенка другая есть. Малость почище, без вони, — Феликс поморщился, отворачиваясь от подвала, из которого вынесли гроб и сейчас грузили в машину. — Ты бы мне подошел.

Дерикот еще раз окинул Жорку внимательным взглядом, высказал, не таясь, свои мысли вслух: «Хороший экземпляр. Производишь впечатление. А то у меня все больше интеллигенты…» Он хмыкнул.

Жорка, конечно, сразу понял, с кем имеет дело, тут и объяснять нечего. И деньги говорили сами за себя: обычные граждане, забирающие своих родственников, сунут «штуку» да и то, видно по всему, жалко. А Феликс — сразу пачку, знай, мол, наших.

— Ты подумай, я не тороплю, — добавил он.