Читаем Крест в круге полностью

Еще через мгновение Борис уже дергал тяжелую, словно замурованную дверь парадного входа. Он стучал по ней железным прутом и кричал, срывая голос и сползая почти до шепота:

– Откройте! Откройте! Отмените «Пионерскую зорьку»!

Дворец пионеров тонул в мрачной тишине. Борис обошел здание вокруг, пытаясь дотянуться до безжизненных окон первого этажа, и потом опять принялся колотить в парадную дверь.

Неожиданно в мертвой утробе вестибюля послышался шорох. За ним – еще один. Боря отступил на шаг и выставил перед собой свое оружие в готовности отразить нападение неведомого врага. Еще через мгновение лязгнули запоры, и дверь парадного входа шумно распахнулась. Борис был готов к появлению любого чудовища, оборотня или даже старухи-уборщицы, но на пороге возник человек, при виде которого и без того тусклый свет дежурной лампочки окончательно погас в его глазах.

– Ну что, гаденыш? – Мужчина ловко ухватил Бориса за ворот рубашки. – Я знал, что ты когда-нибудь попадешься на воровстве!

– Иннокентий Петрович! – с ужасом воскликнул Борис, и железная палка задрожала в его руках. – Я… Я ничего не украл! Я пришел предупредить об опасности!

Мужчина удовлетворенно кивнул.

– Разумеется, не украл… – проворковал он. – Но в компетентных органах разберутся. Вот им и расскажешь об опасности!

Десять минут назад Иннокентий Петрович, приспустив брюки и поправляя время от времени мешающий галстук, пыхтел над пожилой поварихой по имени Люба. Он прижимал ее грудь к деревянному подоконнику на безмолвном этаже уснувшего Дворца пионеров, и терся животом об ее дряблые ягодицы, все наращивая и наращивая темп, пока она не охнула, царапая короткими ноготками оконное стекло. Потом он застегнул брюки и с довольной улыбкой наблюдал, как она, стыдливо ежась, торопливо натягивала трусики и поправляла чулочный пояс.

– Я сегодня добрый, – пояснил охранник, – поэтому просто сдам тебя куда следует… А бить не буду.

Он без сантиментов потащил пленника за ворот рубашки в глубь вестибюля.

Увлекаемый грубой силой, как нашкодивший мальчишка, навстречу неведомому наказанию, Борис упирался ногами в пол и мотал головой:

– П-пустите, ну п-пустите же!

В какой-то момент Иннокентий Петрович замешкался у внутренней двери холла, чтобы для удобства сменить руку, которой он держал Бориса за шиворот. Но тот, воспользовавшись этой мгновенной заминкой, вдруг присел и всем телом, всей силой своего отчаяния толкнул обидчика на стеклянную дверь. Иннокентий Петрович потерял равновесие и рухнул спиной в хрупкий проем, взорвавшийся каскадом мелких, прозрачно-пенных осколков. Из рук Бориса на каменный пол со звоном выпал испачканный металлический прут и покатился к самой кромке разлившегося волнами моря битого стекла.

Даже в полумраке было видно, как стремительно стало менять цвет это осколочное море, словно поглощаемое чем-то густым и черным. Робкий, вязкий ручеек толчками, будто змея, пробирался сквозь битые стекла, шевеля их, облизывая и окрашивая в цвет ночи.

Иннокентий Петрович лежал на спине в море острых осколков и, в ужасе скосив глаза, пытался разглядеть, как бьет липкий и теплый фонтанчик из маленького, рваного отверстия, проделанного в его животе учителем литературы .

И он закричал. Громко и надрывно. Этот жуткий крик разлился по всему зданию, наполнив его ужасом, страданием и болью.