Читаем Крест Чубайса полностью

— Бред собачий был сегодня утром. Вообще все могло накрыться, — продолжает Раппопорт. — Сегодня рано утром смотрю и вижу, как служба безопасности президента осматривает машинный зал, и вдруг их собака лезет в щит высокого напряжения. Двести киловольт! Я остолбенел. Еще чуть-чуть собака свою морду туда просунет, и будет у нас второй свежий шашлык из собачатины. Что в результате будет со щитом, подумать страшно. Только пришел в себя, смотрю, какой-то мужик с фотокамерой по машинному залу разгуливает, того и гляди, наступит на что-нибудь. Я спрашиваю: ты кто и что ты здесь делаешь? А он говорит: “Я фотограф Чубайса”. Я уже не выдерживаю и говорю, что я сейчас тебя и, извините, Анатолий Борисович, твоего Чубайса, и твою фотокамеру... В общем, объяснил, что ему здесь находиться нежелательно. Не обиделся, надеюсь. Но главные неприятности происходили сегодня ночью. Сработало экстренное торможение турбины. Не должно было, но сработало. Атам тормоза почти как автомобильные, только огромного размера и с асбестом. За полторы минуты сгорело примерно восемь лет службы этих самых тормозов. Тут же собираемся решать, можно ли тормоза поменять, сколько уйдет на это времени и есть ли запасной комплект. Пока решаем, я уже “КамАЗ” со второй турбиной вызвал, чтобы в случае необходимости тормоза с нее снять, потому что запчасти такой нет и не могло быть. Посовещались и решили, что можно пока не менять. Но проблема была не только в тормозах, а в том, что от этого экстренного торможения металлическая пыль вперемешку с сажей и асбестом заполнила все пространство станции. Ничего не видно, дышать невозможно. И поначалу вообще было непонятно, что случилось: визг, скрип, дым. Рабочие из машинного зала сразу бежать — вдруг рванет. А директор станции — в другую сторону, к турбине. Героический порыв, надо сказать, потому что непонятно ведь, что случилось. Там нахватался этой жуткой смеси и чуть не задохнулся. Мы его на руках оттуда вытаскивали. Теперь, когда копоть осела и дым рассеялся, вижу, что осело-то все на стены, на оборудование, на приборы. Все-все покрыто этой дрянью. Все в черной саже на сантиметр. Времени — четыре часа утра. Полный атас.

— Твои действия? — задает наводящий вопрос Чубайс.

— Разоружил охрану станции — там все-таки человек тридцать было, выдал им тряпки, и всю ночь до рассвета они оттирали эту сажу. Но это было потом. А все началось с того, что огромное бревно пробило защитную решетку и как торпеда ударило в направляющий аппарат. Погнуло тягу. Но не настолько, чтобы останавливать подготовку к пуску. А тут еще у нас протекла камера. Мы слышим, что где-то в нижней камере, это же самое дно плотины, течет вода. Откуда — непонятно. Там должно быть все герметично, и вода должна поступать только по основному каналу, а он-то перекрыт. Спускаемся я, Боря, еще люди в эту нижнюю камеру и пытаемся вручную нащупать течь в сварочных швах. А размеры камеры — ну, как фюзеляж ИЛ-86 примерно. И вот мы пытаемся нащупать течь, понимаем, что камеру не то что ощупать, осмотреть толком не сможем. И в этот момент на станции отрубается освещение из-за той несчастной собаки. Но тогда этого не знали. Мы сидим в темноте, в нижней камере, слышим, как где-то журчит вода, и журчание это нам не нравится. Но журчит, значит, еще не скоро камера наполнится. А вот если дадут свет и кто-то сгоряча заслонку откроет... Все, тогда вода всех смоет, и мы не только пуск, мы ничего больше в жизни не увидим. Не самые приятные ощущения... Мы в темноте поняли, что нужно не руками проблему исследовать, а головой. Именно с помощью головы, то есть подумали крепко и обнаружили. Это был водовод технического водоснабжения. Его при закладке наспех бросили, и он перегнулся. В общем, не страшно и легкоисправимо. А вот в полной темноте в камере сидеть было кисло. Но такое стечение обстоятельств: бревно, электричество, экстренное торможение, течь в камере. Таких совпадений не бывает, просто не может быть. Хорошо хоть с турбиной все в порядке.

— Вообще силовой агрегат — просто шедевр инженерной мысли и исполнения, — вступает в разговор Вайнзихер. — “Силовые машины” сами себя превзошли.

В итоге все прошло как по писаному. Эмомали Рахмонов нажал красную кнопку, турбина закрутилась, лампочка загорелась. Всё, ГЭС в сети, в системе.