Читаем Крепость (ЛП) полностью

А затем наступило действо. С каким упоением этот человечек расстегивал свой китель с огромными накладными карманами: он так широко его раскрывал, что стали видны широкие подтяжки и слишком высоко сидящий ремень брюк. Устроившись поудобнее, он замурлыкал какой-то походный марш, а я смотрел на все это как зачарованный и безо всяких комментариев.

Поезд снова останавливается. На проплывающем мимо указателе замечаю надпись «Регенсбург — Северный». Регенсбург? Как так? Как это мы едем через Регенсбург?

Когда Фазан снимает в конце концов фуражку и отправляет ее к своей поклаже, голова его резко уменьшается, а вместе с нею и вся фигура. Удивительно: кроме усиков а-ля Гитлер, он еще и бешеный такой же, как и его любимый Фюрер! А может он лишь пародирует Фюрера? Интересно, как этот «фазан» вообще здесь оказался? Почему он вообще не на фронте?

— Знаете, это купе не для всех и оно было закрыто на замок! — произношу несколько запинаясь. И тут же скрипучий голос в ответ:

— Да что вы говорите? — При этих словах крысиная морда сует мне под нос четырехгранный ключ, да так, что в ответ хочется врезать ему по зубам. В мозгу закипает ярость, словно пар в закрытом цилиндре. Напрягаюсь весь, чтобы не сорваться. А этот паршивец, закончив тираду, откинулся прямо напротив меня и захрапел во всю глотку.

Господи! Ну, какого черта мы все не едем? Что там еще случилось?

Чтобы не смотреть на храпящую рожу высовываюсь из окна и слежу за каким-то краснофуражечником, как он скачет из одной двери в другую, под левым локтем зажата сигнальная лопатка, в правой руке кипа бумаг. Бросаю взгляд на далеко впереди согнувшегося у паровоза человека, а затем на огни семафора: путь для нас пока закрыт.

Возвращаюсь на свое место, поднимаю немного выше стекло, оборачиваюсь и вновь смотрю на храпящего налетчика.

Так вырядиться как он, на пятом году войны, на это нужна определенная смелость. Фазан и защитник отечества одновременно. Едва ли он осмелился бы показаться на улицах Берлина в таком наряде.

А это что он делает? Как завороженный смотрю, как он изловчился и правую ногу подсунул под соседнее сидение. Прерывисто дыша, он стягивает с ноги сапог. Уму не постижимо, как это он так изловчился. Теперь очередь левого сапога. Сделал это и вздох глубокого удовлетворения разнесся по купе. Вижу серые носки, брюки, зашнурованные на икрах, словно ботинки, а теперь, не верю своим глазам, эта крыса скребет себе сквозь носки все десять пальцев! Некоторое время сижу как пришибленный, а в следующий миг по купе разносится такой кислый запах немытых ног, что становится нечем дышать. Во мне все кипит от гнева к этой нацистской свинье. Сдерживаюсь и, собрав всю волю в кулак, обращаюсь, вложив величайшее уважение в голос, к этой свинье:

— Разрешите еще раз взглянуть на ваше удостоверение?

Определив, что я на целую голову выше него, да и по весу раза в два тяжелее, вняв моей просьбе, он высоко подпрыгивает, достает конверт из кармана мундира, подходит ко мне в своих серых носках и с наглой ухмылкой достает аккуратно сложенную бумажку. Жирная, затертая бумажка скользит, словно тряпица у меня меж пальцев. Внимательно читаю: «Настоящее удостоверение выдано исполняющему обязанности Ксаверу Герхардингеру …», но мой взгляд уже скользит вверх, туда, где синеет штамп с символом государственной власти и готическими буквами заголовок: РАЙОННЫЙ КОМИТЕТ НСДАП. Гнев застит мне глаза, и не думая о своей правоте яростно рву бумажку на мелкие кусочки, приговаривая «Так! Так! И вот так!» пока обрывки летят через открытое окно, прихожу в себя.

У «фазана» рот буквально принял положение широко открытой буквы «О». а у меня мелькает мысль: Бог мой! Как же по-идиотски он выглядит: это «О», усики под ним и широко открытые глаза. Серые носки — один палец, большой на правой ноге, торчит из дырки наружу. Обжатые бедра, тонкие икры — я уже не выдерживаю: смех сотрясает меня, громкий, нервный, булькающий смех, который длится и длится. Он толчками вырывается у меня из глубины живота.

У Крысы отваливается челюсть. Глаза сверкают от ярости и недоумения. Вдруг он разворачивается, протягивает руку к багажной полке — и в эту секунду поезд дергается. Попутчик, едва удержавшись на ногах, не достает до пистолета. Хочу схватить его за руку, но повторный толчок поезда бросает меня на него.

— Ну, подожди! Ты за это поплатишься! — тяжело выдыхает Крыса-фазан. Едва оправившись от падения на него в результате толчка поезда, меня разбирает неудержимый смех, а Крыса-фазан распахнул дверь и во всю мочь орет, призывая начальника поезда. Меня так и подмывает выбросить его пистолет и сапоги в окно. В этот миг вновь передо мной возникает перекошенное от ярости лицо. В целях предосторожности выхватываю свой пистолет и интересуюсь:

— Поиграем в ковбоев, а?

— Да я… Да я… Я тебя арестую!!! — кукарекает Крыса-фазан, — Ты… Ты…Ты поплатишься за это!

Какой-то человек, проходивший по проходу вагона, с любопытством останавливается, но, увидев пистолет, тут же смывается, не желая становиться свидетелем всего происходящего.