Лицо начштаба внезапно темнеет, наступает гнетущее молчание. Мучительно долго он стоит как вкопанный. Ну, думаю, я и влип. Меня бы не удивило, если бы в этот момент я услышал голос, мечущий громы и молнии. Но едва лишь начштаба поднимает голову и устремляет пристальный взгляд мне в лицо, становится ясно: никаких шансов! Наконец, твердо, словно взяв себя в руки, он произносит:

— Но ведь издательство продолжает работать и дальше?

— Так точно, господин адмирал, работает! — понимаю, что тут я переборщил малость.

— Так что же вы ждете? — отрывисто бросает начштаба и мне остается лишь взять прочитанный мною лист, произнести: «Покорнейше благодарю, господин адмирал!», откозырять, и молодцевато повернувшись кругом, покинуть кабинет.

Выйдя, несколько мгновений стою на месте. Чувствую себя как пришибленный. Это чувство не отпускает меня, пока вдруг не вспоминаю: Этот добряк Казак одурачил сам себя! Попался как вошь во щепоть!

— Господин фрегаттен-капитан находится с докладом у господина Гроссадмирала. — сообщает писарь, унтер-офицер в приемной адъютанта. Что-ж, остается ждать.

Наконец пришел адъютант и сообщает мне, что у Гроссадмирала нет никакой возможности позировать мне. Может быть, у меня недостаточно набросков господина Гроссадмирала, с которыми я мог бы работать?

— Обязательно попытаюсь! — отвечаю ему и думаю: остается смириться. Ничего не остается, как покинуть сие место. Держу курс в свой барак и не могу поверить в то, что все решено бесповоротно: раз и навсегда. Глупо усмехаюсь: «Rien ne va plus!». Все, для чего меня сюда командировали: Геббельс — Дениц, все пошло прахом.

На КПП снимаюсь с учета и получаю отметку о выбытии. Если бы я остался, то определенно имел бы еще одну спокойную ночь. Но хочу уехать и немедленно.

Жду всего 10 минут, и сажусь в подъехавший автобус.

НАЗАД В БЕРЛИН

— Налет прошлой ночи пришелся прямо на центр Берлина. Район вокзала Анхальтер пострадал больше всего, — слышу в поезде. Опять не повезло!

Ветер высоко вздымает пыль от разрушенных зданий и почему-то бросает ее мне в лицо. То слева, то справа, а то и спереди. Буквально весь опять покрыт грязью когда, наконец, добираюсь до Масленка. Словно преданный пес подаю свою поноску — письмо подписанное Деницем.

— Это хорошо! Это очень хорошо! — ликует Масленок. — Это письмо вы должны немедленно переправить в издательство. Мы опасались того, что господин Гроссадмирал не найдет времени для позирования. Господин фрегаттен-капитан уже уведомил меня.

Наступает пауза. И затем вновь:

— Но нам нужен портрет господина Гроссадмирала. ВМФ должен быть не менее ярко, чем в прошлом году, представлен в Доме Германского Искусства!

Опять эта идея фикс! Но, если правильно все сделать, есть возможность выбить себе рабочий отпуск…

— Я мог бы попытаться, господин капитан, — произношу с надеждой в голосе. — Но здесь, в Берлине, у меня, к сожалению, нет ни привычного окружения, ни привычного материала…. И еще: я не представляю себе занятия лишь портретными набросками. В моих замыслах присутствует своего рода голландский мотив: командующий среди своих ассов-командиров — Прина, Эндраса, Шепке, Кретчмера …. Вся группа в полный рост. И все это надо выписывать исключительно отдельными портретами, господин капитан!

— Но некоторые из них уже погибли! — возражает Масленок.

— У меня есть их наброски и даже в цвете — я сделал их давно. Но они все в Академии, господин капитан!

— В Мюнхене?

— Так точно, господин капитан. — И дабы закрепить в его мозгу высказанную мною ранее мысль, повторяю:

— В моей мастерской, в Академии, в Мюнхене.

На меня тут же обрушивается шквал вопросов: сколько портретов я уже написал, сколько времени потребуется на все…. Затем Масленок погрузился в глубокие раздумья. Только не перебей его! — даю себе установку.

Масленок сидит за своим столом, сложив руки, словно молясь, и я лишь удивляюсь тому, как наманикюрены его ногти. Хотел бы я иметь тоже такие безупречные коготки, но мои ногти слишком узки и слишком мягки для того, чтобы достичь такой элегантности.

— Мюнхен тоже очень сильно бомбят… — говорит мой начальник довольно нерешительно, но я в один миг понимаю, что необходимо парировать его выпад.

— В Фельдафинге у меня есть еще одно помещение для работы, господин капитан! — как можно убедительнее произношу я. — В прошлый раз я именно там и работал — и больше, чем в мастерской.

— И где это помещение располагается?

— Прямо на озере Штарнберг, в 30 километрах от Мюнхена. Туда ни одна бомба не залетит.

Масленок молчит довольно долго. Затем произносит, как-то отрешенно:

— Посмотрим, можно ли что-то сделать. Вы еще не получали отпуск?

Благослови Боже Масленка и его интеллигентность! Теперь остается поставить пару точек над его сомнениями:

— Никак нет, господин капитан! Но смею предположить, для этого не самый подходящий момент.

— Рабочий отпуск… — бормочет под нос капитан. Ха! Еще лучше! Но держу ухо востро и не позволяю вырваться наружу моей радости.