Наконец, командир-то не жалуется, а старается двигаться проворно, и делает это не странно спотыкающимся способом как моряк, который только что сошел на берег, а словно и не был только что на борту.

— Кто теперь является здесь шефом флотилии? — спрашиваю командира.

— Рупп, — отвечает тот помолчав. — Рупп с Рыцарским крестом.

— По-видимому, слишком занятой господин.

— Судя по всему, так.

— Но все же, кто-то же должен был сообщить о нас?

— Должен был бы! — уточняет командир.

— Наконец, нас можно было наблюдать достаточно долго в море, на подходе к порту…

— Точно!

— Думаю, здесь же должно иметься нечто типа берегового поста службы наблюдения и связи, и он должен заниматься нами, конечно!

— Должен был бы! — повторяет командир.

На все сто процентов верно! и думаю: Сон Спящей красавицы! Более верного определения не подберу. Гремящие призывы, а затем вот это, здесь! Великогерманское оружие подлодок — орущие пасти штабистов, в любом случае всего лишь ошибочные заявления. Внезапно командир ругается в полный голос, будто желая освободить себя от мучительного скопления сдерживаемых эмоций:

— Проклятье! Ведь, мы же должны сделать медосвидетельствование для серебрянопогонников — и для экипажа, так или иначе.

Комендант ругается, громко возмущаясь, как с цепи спустился: Он сыпет проклятиями так, что сбивается с дыхания.

— И здесь никакая свинья даже не позаботится о нас! Словно нас здесь нет! Что же это такое?!

Чтобы попасть к дому смотрителя шлюза, мы должны пройти по коричневому ржавому железному причалу шлюза. Там я вижу перед нами дюжину подсолнухов, аккуратно как солдаты выставленных по ранжиру: Между тесанных гранитных камней смотритель шлюза разбил садик, шириной 3–4 метра, но отгороженный бело-окрашеной, высокой, почти в рост человека, изгородью. Это выглядит совершенно по-немецки.

На углу изгороди приходится свернуть за угол. Дверь, кажется, находится на другой стороне. Командир спешит вперед, и в то время как я наслаждаюсь садиком, слышу, как он стучит по древесине: два, три раза. Затем глухой стук: Командир, должно быть, лупит сапогами по двери.

Спустя какое-то время снова подходит ко мне. Лицо искажено от ярости.

— Это невероятно! — рвется из него стон. — Ни одной свиньи не видно!

— Значит, возвращаемся? — спрашиваю подчеркнуто мягко.

— No, Sir! Идем дальше, к Бункеру!

— Здесь через верх, а затем по другой стороне?

— Точно! Здесь же должен где-то быть этот проклятый телефон. Не могли же они всех «Отправить в почетную отставку»?!

Вполне может быть, говорю про себя.

Вся гавань лежит, словно вымерла: Призрачно все.

Бункер никак не хочет приближаться. Ошибся ли наш слабонервный, что это были только 100 метров? Неужели он забыл, насколько расстояния в портах вводят в заблуждение и что можно иногда стереть ноги до самой задницы, если хочешь перейти с одной стороны шлюза на другую?

В голове, словно мельничное колесо поворачивается: Командиру следовало бы послать на поиски телефона либо Первого помощника либо Номер 1, да и еще пару человек, кроме того. Удаляться так далеко от лодки — это против всех правил. Но командир словно ослеп от ярости.

Пот струится у меня по всему телу, потому что приходится быть предельно внимательным, чтобы не споткнуться и не запутаться в тросах и обрывках канатов, словно слепому. Несколько минут движусь как пьяный, и меня не покидает чувство, что эту гавань придумал сам господин Потемкин. Яркое солнце, пожалуй, тоже виновно в этом. Брови невольно сводятся вместе, так сильно слепит солнце в глаза.

С зенитной батареи нас должны были уже давно заприметить в свои бинокли. Наверное, спрашивают себя, что это за фигуры там приближаются к ним — одетые как бродяги.

Так быстро, как хотелось бы, мы едва ли продвинемся: Значит, соскочить с лодки и прыгнуть в машину — вот что мне надо было сделать в первую очередь.

Иначе мне не удастся уклониться от традиционных торжеств возвращения подлодки: Как наяву возникает картина распределения медалей и сопутствующий ей шум, праздник прибытия, пьянка с серебрянопогонниками, большое факельное шествие с последующим братанием в каком-либо самом лучшем заведении в La Rochelle: Все сведется к этому.

Не хандри — дуй вперед!

Честно говоря, в La Rochelle я ориентируюсь с трудом.

Помню отель с роскошной ванной, что назывался «У морского конька». По-французски я тоже должен был бы знать его. Трудное слово. Редкое. Бывшее тогда в употреблении только в La Rochelle. Эх, увидеть бы мне тот рекламный щит!

И только подумал об этом, как перед глазами тут же вижу его: «e l’Hippocampe». Там у меня была огромная кровать, на которой можно было валяться и вдоль и поперек, как пожелаешь. Воспоминания о том, как я тогда утешался на ней с проституткой, одетой в тенях и свете словно зебра — нахлынули на меня.

Внезапно вопреки всякому смыслу возникает образ аккуратной уборной. Белая седушка, фарфор или керамика под задом — это было то еще благо! Такая же седушка как в Италии, на которой в чаше унитаза каллиграфически было написано богато отделанное название «Niagara».