Читаем Крепость (ЛП) полностью

У него такое выражение лица, какое бывает у ребенка получившего рождественский подарок. Узнаю: Оберштурман был наверху короткое время и успел сориентироваться по звездам. Теперь он имеет точный пеленг нашего корабля. А я даже и не заметил, когда он достал секстант из футляра и выбрался наверх…

Мне радостно за оберштурмана, и это продолжается, пока не замечаю, что в первую очередь радуюсь за себя: Дорога ложка к обеду…

Унтер-офицер-дизелист первой вахты почти расплющил себе правый указательный палец при монтаже головки шноркеля. Унтер-офицер-санитар оказывает ему врачебную помощь в жилом отсеке. Он толсто обмотал расплющенный палец бинтом и теперь педантично, медленно, оклеивает его липким пластырем.

— Думаешь, палец приживется? — осведомляется старшина лодки, уроженец Берлина, у унтер-офицера-дизелиста.

— Смотри за своим здоровьем! — яростно бросает тот.

Проходит бачковый. Берлинец вынужден убрать ноги и поэтому зло произносит:

— Опять своим дерьмом кормить нас будешь?

— Не таким уж и дерьмом, к тому же и не своим — возвращает бачковый беззлобно.

— Ты бы хоть помыл жратву-то, прежде чем подавать.

— Зачем так грубо? — говорит унтер-офицер-дизелист.

— Да, ладно тебе!

Внезапно берлинец бьет правым кулаком по столу и орет:

— Хорошо бы, Франц, если бы ты его заморозил. Вот тогда было бы совсем здорово!

В кают-компании на столе стоит тарелка с салями и еще одна с сардинками в масле. Инжмех появляется замызганным как никогда, и всматривается в сардинки в масле, словно контролер продуктов. Затем бормочет:

— Приятели с внешнего борта! — Вы ли это?

Сардинки в своем желтом масле, кажется, не совсем по вкусу и командиру, поскольку тот делает серьезное лицо и кричит:

— Кок! Подать еще огурцов!

Один из наших высокопоставленных серебрянопогонников снова объявился. Инжмех пододвигает толстой шишке с верфи жирные сардинки, и тот немедленно начинает их пожирать. Второй помощник, освободившийся от вахты, невыразительно кивает, тянется к сардинкам и накладывает их себе в тарелку, поливая еще и желтым маслом из банки. Сделав это, говорит:

— Хороши! — отчего командир театрально закатывает глаза вверх.

Желая подразнить серебрянопогонника, он добавляет, обращаясь ко Второму помощнику:

— Только ради Бога, будьте внимательны: на хлебе может быть плесень!

Но толстый серебрянопогонник жрет и не давится. Интересно, а не симулянт ли этот толстобрюхий моллюск с верфи, получивший здесь удобное местечко? От поноса он уже совершенно оправился, во всяком случае.

— Да они просто умом сдвинулись! — доносится из кают-компании чей-то полный возмущения голос.

«Умом сдвинулись» — точно такое выражение было в употреблении у моей саксонской бабушки. На этот раз, кажется, подразумеваются серебрянопогонники, находящиеся в помещении носового отсека.

Другой голос ругается, не сдерживаясь:

— Вот же свиньи! И они еще хотят быть елочками пушистыми!

— Откуда ты это взял, про елочек пушистых?

— Шеф сказал инженеру: Двое из этих корабелов — елочки пушистые.

— И что он этим подразумевал?

— Черт его знает!

Незадолго до конца хода под шноркелем поступает радиограмма. Радист передает ее в блокноте в офицерскую кают-компанию. Командир прочитывает сообщение и бормочет:

— Еще одна головоломка…, — а затем пристально смотрит, так же как раньше на деревянную узорчатость обложки, на раскрытую страницу блокнота радиосообщений.

— Не для нас, — выдает он, наконец.

Но ведь должна же быть радиограмма и для нас?! Меня давно обуревает чувство того, что с нашим существованием больше уже никто вовсе не считается.

— В радиограмме даны указания для операции — наверное, для лодок на побережье Вторжения…, — поясняет командир, — однако, до них эти указания, судя по всему, не дошли…

Побережье Вторжения! Страшно представить, сколько прошло уже времени со времени Вторжения и моего блуждания по Нормандии! В начале хода на электромоторах пробираюсь в корму, в дизельный отсек. Выглядит так, будто хочу подстраховать, что все находится на своих местах и функционирует в правильном режиме. В дизельном отсеке опять стоит большой чан для блевотины и дерьма. Но он больше не воняет так невыносимо, совершенно по-адски. В кормовой части дизеля правого борта трудится вахтенный дизелист. Осушает клапаны выхлопной трубы? Определенно требуется осушительная продувка между внутренним и внешним клапанами выхлопной трубы… Бульон, вытекающий оттуда, он просто сливает в поддизельное пространство трюма. Взглядом брожу от маховичков внутренних клапанов выхлопного газа расположенных на потолке, к приводной тяге масляного насоса. От нее к висящему надо мной динамику и радиотелефону в середине потолка.

Рассматриваю все так придирчиво, будто действительно должен проверить в полной мере: Справа и слева от меня располагаются дополнительные вентиляторы наддува, которые включаются на среднем ходу и подают дизелю дополнительный воздух. Вахтенный дизелист смазывает сейчас клапанный рычаг.