Читаем Крепость (ЛП) полностью

Лейтенанта-инженера пронзает дрожь. К этому тону, он наверняка, был не готов. Что можно предпринять? Судя по всему, такой тон ему совсем не по вкусу. Не хочу слушать, как командир злыми фразами долбет инжмеха за поломку, в которой тот не виноват. Поэтому исчезаю в офицерскую кают-компанию. Только там позволяю себе мысленно ссориться, возражая, с командиром: Что может поделать наш инженер с тем, что на верфи работники не достаточно тщательно выполнили свою работу? В голове гвоздем сидят, словно причитания, слова инжмеха сказанные им еще в Бресте: Дизелям нужны новые поршни. Но это было далеко не все: «Очень давно не проводилась проверка цистерн погружения! Балластные цистерны не испытывались давлением; Системы рулевых тяг тоже должны были быть проверены. Капитальный ремонт давно требуется антеннам и вооружению, а перископ должен быть полностью заменен» — стоят в ушах его стенания. Командиру хорошо ворчать и возмущаться. В этом случае я принимаю сторону вахтенного инженера. Словно желая выразить свою солидарность и поддержку двигателям, разворачиваюсь на каблуках и направляюсь в корму. Пролезая через дверцу переборки к отсеку, невольно удивляюсь: Стол команды вдруг снова на своем месте — с откинутыми бортиками, правда, но все-таки… Куда исчезли ящики и тюки, еле-еле располагавшиеся между койками, не хочу понимать, как и то, куда делись два серебрянопогонника, тоже. Кок улыбается мне, вероятно, потому, что снова видит меня протискивающимся через открытую переборку камбуза. Уже в камбузе вижу, как из индикаторного крана дизеля правого борта бьет огонь: аккуратный, горизонтальный луч. Унтер-офицер-дизелист проверяет, работает ли зажигание. Когда я в первый раз увидел такую огненную струю, то здорово испугался. Сейчас же она действует на меня как успокоительное: Зажигание в этом цилиндре работает безупречно. И судя по звуку, в других тоже. Парень кивает довольно: Он, вероятно, уже проверил и другие цилиндры.

Во мне поднимается чувство расположения к дизелю. Я даже хочу погладить его, как гладят лошадей: Умница! Делает все возможное… Когда снова продвигаюсь вперед, унтер-офицер кивает мне. Это должно означать: Не бойтесь! Мы укачаем нашего малыша! Плитки покрытия уже на своих местах. Забираюсь на свою койку и пытаюсь вздремнуть, несмотря на шум, хотя знаю, что из этого ничего не выйдет: В отсеках подлодки в это время едва ли выдается тихая минута. Много шума доносится от стола, где питаются. Раньше было так, что новая вахта перед сменой просто не могла есть. Как это сейчас делается — для меня загадка. Пробую сделать свои собственные подсчеты времени, чтобы, наконец, упорядочить мысли в голове: Когда объявляли завтрак мы еще шли на электродвигателях. Знаю точно, что сейчас в водах Бискайского залива темно. А когда выдвинули штангу шноркеля, начался трудовой день. В сущности, все довольно просто. Мы превращаем день в ночь и ночь в день. Шиворот-навыворот. Прихожу в замешательство от того, когда представляю себе как сейчас уже темно в Бискайском заливе. Когда закрываю глаза, и хочу представить себе отдельных членов экипажа лодки, понимаю, как мало их знаю. Рядом с командиром, прежде всего, вахтенный инженер: этот белобрысый парень, подчеркнуто бодрый, неутомимый в работе. Его неприветливое лицо не является следствием общей раздражительности на борту, он уже в Бресте носил эту маску. И показал себя тихим и спокойным человеком. Сейчас, за исключением команд и служебных замечаний, едва ли полслова сорвется с его губ, в общем, человек стоического типа. Во время движения под РДП инжмех большую часть времени несет вахту, как старшина рулевых горизонтальных рулей в центральном посту. До этого он семенил по лодке мелкими шажками и садился только при входе лодки в пролив и в случае тревоги за спинами рулевых. На плечи инжмеха давит сейчас гораздо больший груз, чем раньше, и при этом нести ходовую вахту старшего инженера-механика всегда было тяжелой штукой. Если не ошибаюсь, наш инженер не всегда неукоснительно выполняет приказы командира, но изменяет их по своему разумению. Он напоминает мне первую скрипку оркестра, который продолжает играть правильно, даже если дирижер беспорядочно машет руками, а он все равно в состоянии держать ноту даже без дирижера.