Читаем Крепость (ЛП) полностью

У часовых перед воротами бункера высоко подняты воротники шинелей. Они зябнут от холода в тумане. Их лица почти полностью скрыты между стальной каской и поднятым воротником. Увидев нас, часовые тут же становятся навытяжку. В бункере царит размытый полумрак: Дух погребальной пещеры. Отдельные члены экипажей маршируют в направлении обеих лежащих бок обок подлодок, проходят по сходням и исчезают внутри. Свои немногочисленные пожитки для похода подводники увязали в свои кожаные брюки и кожаные куртки. Это все выглядит так, как будто бы они переносят разделенные пополам тела. У одного за спиной гитара, у другого гармонь под мышкой. Высоко вверх бесшумно выдвигается перископ на лодке Ульмера. Глаз Полифема поворачивается во всех направлениях. Он высоко вытягивается на серебристо блестящей штанге, затем снижается и исчезает. На верхних палубах еще лежат кранцы, тросы и новые швартовы. Из открытых камбузных люков клубится пар. Большинство моряков полны озорства и шалят как мальчишки. Но я вижу также и других, которые стоят группкой в стороне, вокруг аккордеониста с лодки Любаха. Какой-то маат одного из отплывающих экипажей, осторожно несет перед собой свою правую руку в повязке.

— Маат электрических машин, — говорит Старик, — сломал себе позавчера в потасовке запястье. Заменить некем, а Любах поручился за него, как за вполне годного офицера.

Взбегаю по сходням, смешиваюсь на верхней палубе с группой моряков, поднимаю время от времени фотоаппарат, и то и дело смотрю в визир, чтобы все поверили, что я поднялся на лодку только для фотографирования. При этом я все время прислушиваюсь. Вот я вижу одного моряка, который протягивает узелок, связанный узлами платок, к другой лодке и говорит:

— Отдай это моей матери! Мы утонем!

— Ты что, Франц! Не мели чепуху!

— Я знаю, что мы утонем, — звучит упрямо.

— Да брось ты! Забери его обратно. Ты несешь полную хреновину. С таким успехом и мы можем утонуть!

— Пожалуйста! Выполни мою просьбу…, — говорит Франц и всхлипывает.

Моряк на другой лодке хочет что-то сказать, но сначала сглатывает, словно кусок застрял в глотке:

— Тогда отдай это все Бруно, — наконец, выдавливает он и указывает на какого-то судостроительного рабочего, — он тоже живет в Берлине. Потом сможешь у него забрать.

Мне невмоготу и я отворачиваюсь. И невольно вовлекаюсь в деловитость сцены прощания — громкие команды швартовным командам, суета на верхней палубе при подготовке к выходу в море, тупая покорность бледных morituri в жестких, серых кожаных штанах и куртках, тупо ждущих своей участи, словно убойный скот — все это сильно действует мне на нервы. К счастью, у меня есть мой фотоаппарат, за которым я могу скрыть свое лицо. Я борюсь с собой изо всех сил, чтобы сдержать свою ярость. Знать, что этот точно запрограммированный ритуал непосредственная дорога в погибель, что никто не может приказать остановиться этому безумию… Я едва выношу собственное бессилие! Также мятущиеся взгляды молодых матросов, подергивание щек и глаза полные слез.

— Все же, табанить на электромоторах через Бискайский залив слишком долго, — говорит Старик, когда прощание заканчивается. — Но другого нам не дано.

А потом внезапно говорит так громко, что я вздрагиваю:

— Хочешь обратно со мной вернуться?