Читаем Крепость (ЛП) полностью

Все ясно: тот, кто так легко отделался, избежав его гнева, мог быть только известный драматург — своего рода Государственный драматург — из Берлина. Пытаюсь внимательно рассмотреть его: с большими залысинами, но еще довольно молод. Стоит, покачиваясь на месте, и оглядывается вокруг, а это вызывает раздражение в обществе ханжей и подхалимов. Этот парень мне нравится. Среди собравшихся покорных и коленопреклоненных существ заполнивших вестибюль и общий зал, этот драматург, словно невиданная пестрая птица. А его раскачивание воспринимается как явная провокация. В своей же форме он может стоять, держа руки в карманах и раскачиваясь на носках сапог. Долго не могу отвести от него взгляд. Кому в голову пришла шальная мысль обрядить в офицерскую форму такое недисциплинированное существо? Масленку? Самому господину Рейхсминистру? Но почему именно в ВМФ? Ведь у нас как раз очень дорожат четкими, отшлифованными манерами офицеров.

Несколькими минутами позже драматург самолично обращается к Бисмарку. Слышу, как он интересуется, на сколько зрителей можно рассчитывать при постановке его драмы о подводниках. Ясно вижу, как глаза Бисмарка буквально вываливаются из орбит и он громко сглатывает. Но драматург, я узнал его — это Рейберг — и не собирается вытягивать из карманов свои клешни: своего рода демонстрация полного пренебрежения. И это сдерживает Бисмарка. Судя по всему, Бисмарк вовсе не ожидал такого нарушения субординации от какого-то зондерфюрера. Но Бисмарку тихонько сообщили, что этот драматург хорошо известен на Берлинской театральной сцене.

Понятно, что общаться с таким ценным кадром для него тяжкий крест, к тому же все выглядит довольно гадко. Он даже закусил нижнюю губу, а это явный знак готовности к нападению. Но шторм стихает. Ах, если бы так! То, что зрело в нем, готово вот-вот сорваться с губ. Однако, я полагаю день удался. А наш великолепный Бисмарк наконец-то нашел достойного соперника.

За овальным обеденным столом, между гобеленов, свисающих со стен, царит строгий порядок рассадки присутствующих. Наш оратор демонстрирует болезненную страсть к примитивной пышности: он и его приближенные одеты в белые кители. И опять у меня мелькает мысль, что Бисмарк немного чокнутый. Но сегодня, когда бал правят нацисты, самое время для сумасшедших.

Заказы принимает только один стюард, на руках у него нитяные перчатки, а при подаче заказанного он держит одну руку за спиной, где-то в области почек.

Какой-то кинорепортер извиняется перед адъютантом. Ему нужно, для какого-то командира, сделать снимки ежедневного парада на Champs-Elysees: в 12 часов на Champs-Elysees в сторону Place de la Concorde маршируют 250 начищенных до блеска воинов.

Господа фотокорреспонденты подчеркнуто сторонятся меня, хотя я не сделал никому из них ничего плохого. В этом сообществе либо военные художники, репортеры, фотокорреспонденты либо кинорепортеры и радиооператоры, и других собратьев они просто на дух не переносят в своих рядах.

А может быть, среди этих мундиров уже прошел слух о моих неприятностях? Вероятно, мне надо дрожать как осиновому листочку, кусок в горло не должен лезть от страха, что новости из Ла Боля или Бреста солдатской почтой дошли до каждого из присутствующих здесь. Как Старик справляется со всем этим в Бресте? Архитекторша — кто же его подставил? Наверняка не простой матрос. Но уж таким уродился Старик: предостережения и намеки лишь добавляют ему упорства! Теперь и подавно! Эти слова были его постоянным девизом.

Трудно поверить, что крессу тоже ничего не известно. В конце-концов он же приезжает сюда из Ла Боля. Однако он относится к такому типу людей, кто не выходит за рамки флотилии. Одергиваю себя: Держи-ка ушки на макушке! Включить все антенны: улавливать любые нюансы в голосах и манере говорения, реагировать нам манеру высказывания, на каждый недоверчивый, косой взгляд, регистрировать каждую ухмылку — каждый оттенок.

Справа и слева от меня обсуждают новое чудо-оружие. Задаюсь вопросом: неужели из табакерки готов выскочить новый, более опасный черт-разрушитель? Никто ничего толком не знает. Одна похвальба. И все эти разговоры на уровне пустой болтовни.

Все время слышны слова: «Оружие возмездия». оружие перестало быть просто оружием, но стало оружием возмездия.

Мое представление о могучем военном роботе, который уклоняется от власти и контроля своего создателя и, действуя на свой страх и риск, опустошает и уничтожает все живое, добираясь, в конце концов, до своего создателя, боюсь, стало реальностью. Где-то в книге о войне Биндинга, имеется место, в котором на поле боя царит возмездие и абсурдность его в том, что возмездие порождает очередное возмездие и так до бесконечности. Черт его знает, где сейчас лежат все эти мои книги, если их миновало пламя какого-нибудь костра: весь мой гардероб со мной — пара нижнего белья, вторая рубашка, фотоаппарат да рисовальный набор. Omnia mea mecum porto.