Читаем Кремль полностью

– Матушка, там к тебе Ненила твоя пришла… – низко поклонившись, сказала от порога ее послушница. – Бает, дело большое… И поскорее, мол, надобно… Прикажешь пустить ее сюда?..

Когда жизнь стучалась так иногда в дверь, первой ее мыслью всегда неизменно была мысль о князе Василье. Она побелела и встала. Еще немного, и в келью вползла Ненила, притворила за собой дверь и сразу заплакала.

– Матушка… княгинюшка…

– Что там?.. Не томи, говори скорее…

– Матушка, горе-то, горе какое!.. Родимая ты моя…

– Говори скорее!..

– Сейчас повстречался со мной князь Василий и велел скорее поспешать к тебе, упредить… Великий государь опалился, вишь, на бояр своих и, может, велит казнить которых… И князь Василий…

Схватившись за сердце, мать Серафима окаменела: вся жизнь ее была теперь в этих голубых, огромных, ожидающих последнего удара глазах…

– Ну… ну…

– И наказывал князь Василий Иванович сказать тебе, что… хотел бы он проститься с тобой… Ох, не могу, касатка!.. Сама говорю, а себе не верю, думаю, что пригрезилось…

Все, что было в душе Стеши задавлено за все эти долгие годы, сразу проснулось и встало в грозе и молниях во всей силе своей. Она знала великого государя, она знала Москву, она понимала, что тут, в белых стенах кремлевских, все возможно… Она уже верила. И вдруг, удивляя ее самое, в ней проснулась такая решимость, такая сила, что словно она снова родилась в жизнь совсем другой женщиной.

– Беги домой… – сказала она. – Не пожалей старых ног своих для меня… И принеси мне весь наряд мирской – нет, лучше пришли с Дашей. А сама поспешай к князю Василию и скажи ему, что, как только совсем стемнеет, чтобы приходил в сад наш… Беги, мамушка, сослужи мне службу последнюю!..

Старуха смотрела на свою княгинюшку и не узнавала ее.

– Княгинюшка… матушка… – вдруг уронила она жалостно. – Что ты над собой да и над им-то наделала!..

– Не терзай моего сердца, мамушка!.. Беги скорее… И пусть из наряда возьмут что первое под руку попадется… Скорее…

Не успел князь Василий и в сени войти, как княгиня его, вся в злых слезах, набросилась:

– Ну что? Довертелся?.. Жил бы как все, стоял бы посторонь всего, чего тебе еще не хватало? Так и остался бы до конца живота князем Васильем Патрикеевым, пред которым вся Русь за версту шапку ломает, а теперь что…

– Поди прочь!.. – резко отвечал князь. – Чтобы и глаза мои тебя не видели… Я…

Дверь в сени отворилась, и вошел старый князь Иван. Он был бледен. И задыхался.

– Ну, сынок, надо нам с тобой ко всему готовыми быть… – сказал он. – Только что взяли под стражу великую княгиню Елену и великого князя Дмитрия… Что скажешь, а?

– Теперь наш черед… – отвечал князь Василий.

Княгиня с плачем ушла к себе. Старый князь ушел в моленную. Василий шагал в сумерках по сеням и думал. Только бы проститься с нею. А жизнь слишком горька, чтобы стоило хвататься за нее. Все обман. Это думал он последнее время всегда, точно готовясь к каким-то решениям. И все сильнее шел от него отпор людям, все ядовитее были его укусы, когда укусить, как ему казалось, было нужно. Иногда он понимал, что не стоит гнид этих кусать, но они теснили его, и он хотел от них только одного: простора. Ну, теперь все равно: скоро конец…

В больших палатах все затаилось в ожидании свершения судьбы. Он взглянул в окно. Осенние сумерки быстро надвигались. Темные тучи тяжело валились с запада, угрожая снегом. Вся земля была налита тяжелой тоской. И плакали над мокрым, насупившимся Кремлем колокола – должно быть, ко всенощной звонили… Князь надел свой высокий колпак соболий, накинул на плечи шубу и попробовал, гоже ли выходит из ножен кинжал. Никому ничего не сказав, он вышел из хором в холодную и сырую тьму.

Он прошел мимо слабо освещенных палат государевых и чуть белевших во тьме соборов и, не доходя до Фроловских ворот, узким переулочком, вдоль забора, прошел спуском вниз и, раздвинув постаревший плетень, шагнул в уже опустевший, пахнувший осенью сад. Слева среди уже обнаженных яблонь чуть виднелся все на том же месте шалаш, из которого детвора, играя, по-прежнему оберегала землю Русскую. Именно тут выслушал он тогда от Ненилы решение ее… И, как тогда, пахло мокрой соломой… И вдруг около шалаша он уловил легкое движение.

– Стеша? – чуть слышно шепнул он.

И сразу теплые, полные руки обвились вкруг его шеи и Стеша, борясь с рыданиями, забилась у него на груди.

– Что я наделала!.. – чуть слышно горько шептала она. – Простишь ли ты когда, солнышко мое, мучительницу твою, ворога твоего кровного, змею запазушную?!

– Стеша, радость моя… – жарко лаская ее, говорил он. – За эту вот минуту я все отпущу тебе: и ночи бессонные, и муки горькие, и тоску жизни безрадостной, все…

И может быть, еще не поздно, Стеша. Бросим все и умчимся на Литву: нам с тобой и там место найдется… Одно слово твое – и на светку нас в Москве уже не будет…

– Куда хочешь… хоть сейчас… – лепетала она, отыскивая в темноте горячими губами уста его. – Раз ты сердца на меня не имеешь, мне все теперь нипочем… Мучения вечные – пусть… Ты для меня все…