Читаем Кречет полностью

Застыв на месте, она смотрела в глаза молодого человека словно загипнотизированная змеей птичка. Он улыбнулся этому ясному взгляду.

— А ведь вы очаровательны, Гунилла. Как я мог быть настолько глуп, что раньше не замечал этого?

Этот упрек самому себе был искренним, хотя он еще не понимал, что заставляло его соблазнять эту девочку. Может быть, из-за чистоты, исходившей от нее, несмотря на то что ей пришлось пережить в плену у сенека. Она не была невинна: рабыня, если хочет жить, не может противиться желаниям своих хозяев, и бедняжке не раз приходилось терпеть насилие воина, захватившего ее. Но, вернувшись к жизни, соответствовавшей ее воспитанию, она обрела свой прежний характер так же легко, как рука входит в перчатку. Можно было подумать, что она снова стала девственницей…

Жиль немного наклонился, и его губы коснулись губ девушки. Они были свежи и напоминали вкус яблока. Он почувствовал, что губы девушки ожили, ответили на его поцелуй, раскрылись навстречу его губам, но когда он захотел обнять ее, ему вдруг показалось, будто перед ним колючий кустарник. Гунилла отбивалась, как дикая кошка, отскочила от него и влепила ему звонкую пощечину.

— Грубиян! — вскричала она. — За кого вы меня принимаете? Я не ваша индианка! И тем более я не та пища, что едят за неимением лучшей!

Она ударила его изо всех сил. Щека горела, Жиль сделал слабое движение в ее сторону, но она уже выскочила из палатки и побежала по снегу, как кролик от волка. Жиль пожал плечами.

— Жаль! — сказал он с деланной небрежностью.

На самом деле он был в бешенстве и, чтобы успокоиться, отправился к своей рыжеволосой фермерше, которая измучилась, ублажая своего любовника: никогда еще он не был таким придирчивым.

Не желая признать себя побежденным. Жиль пытался снова увидеть Гуниллу, но безуспешно.

Когда он случайно замечал девушку в деревне, она убегала от него как можно дальше… Вторая банка варенья не последовала за первой.

Впрочем, он скоро забыл о Гунилле. Январь был ужасным: в войсках, стоявших в Пенсильвании, вспыхнули бунты, плохо одетые, полуголодные солдаты восставали то тут, то там. Вашингтон подавлял бунты силой оружия: наказания были страшные. День за днем генерал становился все мрачнее…

Однако была и хорошая новость: Сагоевата встал на тропу войны против своего бывшего союзника Корнплэнтера. Племена воевали между собой из-за женщины, и на снегу южнее озера Онтарио и в долине Мохока алела кровь не только убитой дичи, но и убитых воинов. Вашингтон и те немногие редкие индейские племена, что не выступали на стороне англичан, например, кэкаванги, смогли вздохнуть спокойно: ирокезам было не до них… Это не помешало Жилю, терзаемому желанием обагрить шпагу кровью избранника Ситапаноки, изводить своих начальников, добиваясь разрешения надеть снегоступы и вместе с Тимом пойти «понаблюдать» за сражениями индейцев.

Но ему неизменно отказывали.

— Вы служите Соединенным Штатам Америки, — сказал ему полковник Гамильтон, — а не вашей личной ненависти.

Может быть. Жиль и продолжал бы настаивать, если бы Лафайет, возвратясь однажды вечером из Филадельфии, где он проводил свой вынужденный досуг, позируя для портрета, который по просьбе Вашингтона писал художник Чарльз Пил, не принес горестную весть: предатель Арнольд снова начал поход на Виргинию.

.Вместе с английскими войсками он разрушал и сжигал все, что попадалось ему на пути, и сильно ослабленные войска генерала Грина, заменившего Гейтса на юге, не могли ему помешать, так как Арнольд навязывал своим бывшим друзьям такие формы боя, которые до сих пор позволяли ему творить чудеса: рукопашный и засаду.

Грин просил о помощи, тем более что он должен был спуститься к Каролине, чтобы там попытаться остановить Корнуоллиса.

Лафайета немедленно послали в Виргинию, и 20 февраля он двинулся с 1200 солдатами к Хэмптону на берегу Чесапика. Шевалье Детуш должен был присоединиться к нему с несколькими судами, чтобы переправить войска через огромный залив. Вместе с Лафайетом отправился и лейтенант Гоэло. Впервые за долгое время он был счастлив: за неимением Корнплэнтера Арнольд был именно той дичью, на которую ему больше всего хотелось охотиться.

Лафайет, со своей стороны, был доволен лишь отчасти: конечно, он был рад погоне за изменником, но боялся, что будущая великая весенняя битва за Нью-Йорк пройдет без него. Вашингтону пришлось дать обещание вовремя его отозвать, и только тогда Лафайет повеселел. Но особенно обрадовался он, когда один из его самых дорогих друзей присоединился к нему в Ньюпорте, чтобы вместе сражаться.

Это был граф де Шарлю, подполковник Сентонжского полка, чей отец, маршал де Кастри, 13 октября заменил несносного де Сартина на флоте, в то время как граф де Сегюр занял в военном министерстве кресло принца де Монбарре: король навел порядок в своем хозяйстве! И наконец, полковник Гамильтон, устав выносить крутой нрав Вашингтона, отказался от должности адъютанта и присоединился к отряду Лафайета.

Ему хотелось воздуха и простора… Экспедиционный корпус был великолепным!