Заходясь в нетерпеливой дрожи, ударили «максим» и «дегтярь», ручной пулемёт, вторя пулемётной скороговорке, частили автоматы, вклинивались неторопливые хлопки винтовочных и карабинных выстрелов; с высотки полетели «лимонки», РГД и трофейные ручные гранаты на длинных деревянных рукоятках, — их подобрали после одной из стычек, а свои гранаты, дегтяревские автоматы, патроны к автоматам и к ручнику надыбали на окраине военного городка: там был армейский склад, и не всё растащили, не всё уничтожили, кое-что досталось и заставе лейтенанта Трофименко Ивана…

— Огонь, огонь! — кричал сейчас Трофименко Иван, хотя пограничники прицельно, с толком стреляли и без его повторных команд, по сути ненужных, — нужна была только первая команда: «Огонь!» И она была подана своевременно.

5

Когда замешкавшийся ездовой из санроты, нахлестывая сивку-бурку, проскрипел своей колымагой мимо — полк прошёл! — полковник Ружнев подал знак охране и коноводу: пора! И шагнул вперёд. Коновод вёл в поводу лошадь полкового командира и свою, сзади полукольцом личная охрана из комендантского взвода — ребята отчаянные, не хуже тех, кто пошли в авангарде с начальником, штаба. Может, и не хуже пограничников, оставшихся прикрывать отход полка. Хотя, вероятно, тягаться с пограничниками не под силу: это отборные войска, куда призывали по списку номер один, по спецнабору. Тем лучше: душа спокойна, что именно Трофименко и его красноармейцы прикрывают. Надёжно прикрывают. Всё-таки полковнику Ружневу повезло, что к его полку пристали эти парни в зеленых фуражках и с зелёными петлицами.

— Шире шаг! — приказал Ружнев. — Не отставать от колонны!

На коня он не сел, справедливо полагая, что в перестрелке, могущей вспыхнуть в каждую секунду, всадник — неплохая мишень. Сядет после, когда оторвутся от противника основательно и все будет как надо, то есть не будут стрелять. Нет, он не боялся стрельбы. Если разобраться, вообще не боялся войны как таковой. Боялся осложнений и неприятностей, которые война запросто может причинить, потом доказывай, что ты не верблюд. А это очень обидно, коль ты армейский конь-коренник и никогда не выпрягался из хомута, выкладывался-то как — до седьмого пота. Потому что служба есть служба, и на твое доброе имя командира-строевика не должно пасть тени.

Привыкшему больше ездить, чем ходить, с началом войны Дмитрию Дмитриевичу, однако, выпало потопать ножками, потопать белыми. И хоть любимый в серых яблоках жеребец по кличке Друг выдержал с ним все испытания, остался жив, как и он сам, И всегда был под рукой, — не всегда можно было кинуть свое грузноватое, крепкое тело в седло, натянуть поводья, дать шенкеля: война диктует свои законы, доводилось и на брюхе поползать, Дмитрий Дмитриевич размеренно шагал, выбрасывая ноги в галифе чуть в стороны, ибо ляжки были толстые, толстыми были и икры, выпиравшие из хромовых сапог. Одолеваемый одышкой, как астмой, часто вытирался носовым платком. Но виду не подавал, что предпочел бы в иной ситуации сесть на коня или в кабину полуторки. Коновод временами поглядывал на полковника, на его худое, в резких морщинах лицо, на грузное туловище и толстые ноги и ловил знак: подавай коня! Знака пока не было, и коновод продолжал бережно вести в поводу Друга и свою вороную коняжку с иной совсем кличкой — Аспид.

Вдруг впереди, на северо-востоке, где, по предположениям полковника Ружнева, находился в данный момент авангард полка, — стрельба, гранатные разрывы. Полковник задёргал головой, заметил это, но ничем не мог пресечь дурацкого подергивания. Стрельба так действует? По-видимому. В воскресенье, в первый день войны, когда городишко начали бомбить, а затем в близлежащем лесу разгорелась перестрелка с германским десантом парашютистов-диверсантов, именно эти звуки потрясли Дмитрия Дмитриевича. Как он обожал учебные стрельбы и как возненавидел эти отнюдь не учебные выстрелы и взрывы. Но, начавшись на заре двадцать второго июня, они продолжались, считай, изо дня в день. Да и вероломство Гитлера потрясло Дмитрия Дмитриевича: как ни крути, он чистосердечно верил газетам, подолгу рассматривал фотографию в «Правде», где улыбающийся Гитлер поддерживал за локоток улыбающегося Молотова. О, фашистская улыбка, улыбка людоеда! Она обернулась боевой стрельбой…

И теперь вот боевая стрельба на северо-востоке нарастала. Дмитрий Дмитриевич понимал: наступают решающие мгновения. И как бы разделял эту стрельбу надвое: стреляют наши — давай, давай шибче, стреляют германцы — подавить бы вас побыстрей, проклятое семя. Злясь на немцев, злясь на себя, взбадриваясь этой злостью, полковник Ружнев скомандовал:

— Ещё шире шаг! Ещё шире!