Читаем Красные маки полностью

Дюжина пластиковых стульев, поставленных в ряд, спинками касались стены. Окна закрывали ядовито-зеленые занавески. Над каминной полкой бросалось в глаза дубовое распятие. Мы присели. Жесткая старая кожа моего кресла скрипнула.

– Ну, – сказал Фил. – Вот и мы.

В логике ему отказать трудно. Вот и мы. В его холодном доме. Может, мне не следовало приезжать?

– Ты не собираешься предложить мне промочить горло? – спросил я несколько язвительно. – Это же правило гостеприимства. Где твои манеры? Предложить чашку чаю, например. Ты, конечно, не забыл про манеры? Я прав?

– Извини, отец, – ответил Фил, вскочив с места. Почему он не может называть меня папой, как в детстве? – Чай есть, молока нет. Хочешь, я выйду куплю?

– Обойдусь без молока, – ответил я. Я не хотел чаю, я хотел только, чтобы он вел себя пристойно. Он пошел на кухню ставить чайник, и я последовал за ним.

Фил работал лаборантом с тех самых пор, как окончил университет. Сейчас он занимался исследованиями образцов кожи человеческих задниц; во всяком случае, так он мне сказал. Будучи тремя годами старше Чарли, Фил изучал биологию в Даремском университете и вот во время занятий биотоксинами увлекся идеями христианского фундаментализма.

У меня в голове не укладывается, как это ученый может заявить такое: я верю в то, что каждое слово Библии – непреложная истина? В спорах с ним я ничего не добился и давно выдохся в поисках доводов. Одетый в свою униформу – белая рубашка, черные брюки, лоснящиеся на коленях, и черные лакированные туфли, – он стоял спиной ко мне, когда закипел чайник. Я глядел на него и думал про них обоих – про Чарли с ее опиумом и про Фила с его христианством – и, прости меня господи, не мог решить с уверенностью, чья беда горше.

Он заварил нам чай одним пакетиком на две кружки, да еще и отжал его ложкой. Я бросил себе в кружку второй.

– Просто для вкуса, – сказал я.

Он развел руками на мою расточительность и отвернулся.

В гостиной, под мрачным распятием, я рассказал ему, что случилось с его сестрой. Он сидел положив руки на колени, подавшись вперед и слегка наклонив голову, всем своим видом показывая: «Я весь внимание». Когда я сообщал ему подробности, он подносил пальцы к носу и лицо у него принимало выражение глубокого раздумья. Я хотел услышать, что он думает обо всей этой истории, но прошло несколько минут, прежде чем он поделился со мной своим мнением:

– Итак, она ввергнута в темницу.

– Это все, что ты можешь сказать?

Он откинулся на стуле и начал излагать все то, что только что услышал от меня, точь-в-точь как судья при оглашении приговора в Королевском суде:

– Кто-то приучил Чарли к наркотикам; сначала она думала, что это пустяки, безобидное удовольствие, но все глубже и глубже впадала в губительную зависимость. Она отправилась в далекую поездку и, вероятно нуждаясь в деньгах для удовлетворения своей привычки, согласилась доставить партию наркотиков, поймана и теперь томится в тюрьме.

– Об этом я тебе и толкую!

Он сочувственно уставился на меня:

– Да.

Я взглянул на дубовый крест над каминной полкой, и мне захотелось снять его со стены и треснуть им хорошенько родного сына. Чего же я от него ждал? И тут я понял, зачем нахожусь здесь. С моей стороны это было отчаянной и бесплодной попыткой воссоздания моей разрушенной семьи.

– И ты летишь в Таиланд, чтобы повидаться с ней? Потом он заговорил о себе. О том, как много времени отнимают у него дела церкви. В свои двадцать пять он был там старостой. О том, как много людей зависят от него. О том, что его дом – место «восхваления Господа». О том, что если бы даже ему удалось выкроить время…

– Постой, постой, – сказал я. – Из всех тех, кто мог бы быть мне полезен в поездке в эту восточную глушь, ты занимаешь последнее место в списке, сынок.

Ему удалось выразить на лице облегчение и оскорбленное достоинство одновременно. Затем он воздел палец к потолку.

– Давай завершим день с пользой, – предложил он. – Давай помолимся за Шарлотту.

Он сложил руки, закрыл глаза, потупил голову и начал:

– О Господи…

Но тут я его остановил:

– Не валяй дурака, Фил. Я ведь твой отец. Отец, а не церковный придурок, ушибленный Евангелием. Понятно?

Он покраснел.

– Послушай, – сказал я на этот раз мягче. – Послушай, я пришел, чтобы ввести тебя в курс дела. Мне ничего от тебя не нужно. Мне не нужно, чтобы ты вместе со мной отправлялся в Азию. Мне не нужно, чтобы ты оставлял свою паству и спасал сестру. Мне не нужны твои молитвы. Просто я подумал, что ты, может быть, захочешь узнать, что творится в твоей семье. – В моих словах вновь почувствовалось раздражение. – Просто я так думал.

– Конечно, я хочу знать, – сказал он. – Я беспокоюсь за всех вас.

– Приятно слышать, Фил. – Но ирония имела обыкновение отскакивать от его брони.

Я чувствовал себя усталым, не к месту и собирался уйти. Фил стал почти чужим, помощи от него было не дождаться. Для него были важны дела Господни, а семья воспринималась как помеха на избранном пути.

Поднявшись с кресла, я сказал, что ухожу, и протянул руку на прощание… Помню, он обнимал меня, пока ему не исполнилось двенадцать.