Читаем Красные и белые полностью

Введение (точнее – возвращение) погон стало, пожалуй, самым поразительным изменением атрибутики Красной армии. Теперь ее командный состав выглядел практически так же, как «золотопогонники», с которыми красные так яростно бились в Гражданскую войну. Крамольное недавно слово «офицер», мелькнувшее впервые в приказе Сталина к 1 мая 1942 года, стало с 1943 года общепринятым. Узаконено оно было 24 июля 1943‐го указом Президиума Верховного Совета СССР «О порядке присвоения воинских званий военнослужащим Красной Армии», устанавливающим деление военнослужащих Красной армии на рядовой, сержантский, офицерский составы и генералов. Характерно, что армия именуется просто Красной, без пояснения – рабоче-крестьянская. Впрочем, эта тенденция наметилась уже с начала 1940‐х годов.

Возвращение погон, которые, по замыслу советского руководства, должны были поднять авторитет командиров, вызвало в армии смешанные чувства. В докладной записке Особого отдела НКВД Донского фронта от 19 января 1943 года, посвященной реакции военнослужащих на указ о введении погон, наряду с одобрительными высказываниями, сводящимися к тому, что это «еще больше укрепит дисциплину и подымет авторитет командного состава в Красной Армии», приведен целый ряд негативных. Многие считали, что это сделано под давлением США и Англии; одно из характерных высказываний: «Америка предложила нам привести в порядок офицерский состав, т. е. командиров Красной Армии». Другие сравнивали офицеров дореволюционной и Красной армии, причем не в пользу последней: «Было время, когда мы их (погоны. – О. Б.) ненавидели, а теперь решили по образцу старой армии надеть их. Многие не понимают того, что старый офицер русской армии был культурнейший человек, а наши – это просто срамота». По словам другого свежеиспеченного офицера, «жаль, что многие будут опошлять их. Куда надеть погоны нашему командиру, когда он ходит рваный, грязный. Одними погонами авторитет не поднимешь…»

Многие считали введение погон возвратом к старому и возмущались этим: «25 лет боролись против золотопогонников, кричали долой золотопогонников, а теперь снова начинают вводить погоны и возвращаемся к старому…»; «25 лет при советской власти мы боролись против старых порядков, а сейчас вводят опять погоны. Наверное, скоро введут и старост, как были раньше, а потом помещиков и капиталистов…»; «А может быть, с введением погонов вскоре на них вскочит и орел». Любопытно, что наиболее резкое высказывание принадлежит политруку, служившему в заградительном батальоне: «Опять хотят сделать старый строй и фашистскую армию, т. к. погоны носят фашисты. Вот скоро нацепят погоны, и будешь вечным солдатом…»

Однако недоумение и скептицизм постепенно вытеснялись, уступая место самоуважению. Ироничный одессит, военный переводчик старший лейтенант Борис Сурис записывает в дневнике в марте 1943 года: «Наши нацепляют погоны, в штабе вызвездило, аж глазам больно. Кое на ком погоны сидят как ермолка на свинье, но вообще зрелище внушительное и солидное».

Возможно, наибольшее впечатление введение погон в Красной армии произвело на эмигрантов – тех самых «золотопогонников», которых за эти погоны убивали во время Гражданской войны. Руководитель Объединения русских воинских союзов, в прошлом близкий соратник генерала Врангеля генерал-майор Алексей фон Лампе 14 марта 1943 года писал потомственному офицеру, полковнику Российской императорской армии, в годы изгнания – майору чехословацкой армии Соломону Гегелашвили: «Во имя чего за один признак погон лилась кровь, если теперь они вернулись совершенно в прежнем виде».

Дрейф в сторону имперских форм был наиболее нагляден в армии, но коснулся не только ее. В том же 1943 году (война войной, но, видимо, очень был велик зуд контрреформаторства) ввели классные чины для прокурорско-следственных работников органов прокуратуры. В отличие от Табели о рангах, их было одиннадцать: от младшего юриста до действительного государственного советника юстиции. Зато для руководящего состава железных дорог указом «О введении персональных званий и новых знаков различия для личного состава железнодорожного транспорта» было установлено аж семнадцать персональных званий. Подобно военным, железнодорожное «офицерство» делилось на высший, старший, средний и младший начальствующий состав. На вершине пирамиды находился генерал-директор путей сообщения, должность, видимо, эквивалентная маршальской, затем шли вице-генерал директора путей сообщения 1‐го и 2‐го рангов, после чего еще три генеральских класса, к примеру, генерал-директора движения 1–3‐го рангов и далее вниз по служебной лестнице. Составители железнодорожной табели о рангах, очевидно, не замечали комичности названий некоторых званий, вроде «генерал-директора тяги». И для прокурорских работников, и для железнодорожников была предусмотрена особая форма. Для остальных министерств и ведомств персональные звания и форма были введены уже после войны.