Читаем Красавчик полностью

Рене одергивает его, и, хотя я почти ничего не слышу из ее слов, у меня создается впечатление, что она не так уж сердится. Когда наши взгляды встречаются вновь, я вижу в ее глазах радостный огонек. Интересно, что она узрела в моих. Видимо, полагая, что теперь нельзя терять ни минуты, дядя вносит предложение: он поведет детей обедать и оставит нас наедине на час-другой, чтобы мы, дескать, смогли без помех обменяться мнениями по поводу эволюции позвоночных. На сей раз Рене готова вспылить, и я, чтобы предотвратить это, поспешно откланиваюсь. Прощаясь со мной, Рене снимает перчатку - верно, для того, чтобы дать мне полюбоваться своей узкой ладонью и изящными пальчиками, - и я чувствую, как ее теплая рука подрагивает в моей. Отойдя на десяток шагов, я оборачиваюсь. Она провожает меня взглядом и не пытается скрыть улыбку.

От нечего делать я зашел в кафе на бульваре Сен-Жермен. Было совершенно не на что употребить остаток дня, да, похоже, и жизни. От встречи с Рене почему-то остался неприятный осадок. Не то чтобы я ощутил такое уж сильное разочарование, почувствовав, что она готова мне изменить.

Скорее наоборот - я страдал от того, что это мало меня огорчает. Но благодаря метаморфозе мне удалось заглянуть в самую сердцевину моей жизни, и стало жутко. Я увидел, что мое место под солнцем пустует, и не мог избавиться от ощущения, что оно пустовало, собственно, почти всегда. Там, где я не присутствую, так сказать, вживе, я не существую. Это очевидно. Больше того, я не уверен, что реально существовал даже тогда, когда еще был самим собой. Лишь невероятная возможность узреть свою жизнь беспристрастным, отстраненным взглядом и как бы чужаком проникнуть в собственные тайны способна породить подобные вздорные мысли. У тебя есть жена, дети, профессия, привычки - в общем, наполненный до краев, замкнутый, непроницаемый мир, в центре которого уютно устроился ты сам, - и вдруг все это становится призрачным, обращается в ничто. Жена осталась, дети остались, но это уже не тот мир, который вращался вокруг тебя. Припомнилась мысль, неотвязно преследовавшая меня в возрасте девяти-десяти лет: мир только притворяется, что он есть, чтобы обмануть меня, а сумей я обернуться достаточно проворно - увижу позади зияющую пустоту. Я невольно обернулся, но, видимо, недостаточно быстро, так как обнаружил все те же зеркала, кресла, посетителей, а среди них Жюльена Готье - как он вошел, я не заметил. Впрочем, я не случайно выбрал именно это кафе, которое было для Жюльена вторым домом. Еще в бытность нашу клерками у нотариуса Жюльен снимал комнату в гостинице по соседству, а здесь сиживал долгими вечерами за чашечкой кофе со сливками и предавался мечтам об иной судьбе. Но и теперь, обосновавшись на фешенебельном правом берегу Сены, на Елисейских Полях, он любит посидеть здесь в одиночестве, особенно когда надо что-то обдумать. Я смотрел на него так настойчиво, что в конце концов привлек его внимание, и по тому, как дрогнуло его лицо, понял, что он признал во мне странного субъекта, приставшего к нему вчера на Королевском мосту. Со вчерашнего дня я не раз задавался вопросом, стоит ли мне заговаривать с ним, если я снова его встречу, и всякий раз решал избегать этого, но сейчас что-то толкнуло меня подняться из-за стола. Жюльен, не выказывая ни малейшего удивления, наблюдал за тем, как я направляюсь к нему.

- Господин Жюльен Готье, - начал я, усаживаясь напротив него, - вы, должно быть, недоумеваете по поводу моего вчерашнего поведения, и я должен объясниться, но прежде хочу задать вам один вопрос. Скажите, не напоминает ли вам мой голос одного хорошо знакомого вам человека?

- Действительно, голос у вас точно такой, как у одного моего друга. Я заметил это еще вчера.

- А не заметили ли вы еще и того, что у меня такая же фигура, как у этого вашего друга?

- Господи... Да, примерно такая... Не такое уж, впрочем, редкое совпадение.

- А что вы скажете вот об этом шраме?

Я показал ему длинную и тонкую белую запятую на своей левой ладони след от раны, которую он нечаянно нанес мне пятнадцать лет тому назад, когда однажды, оставшись одни в конторе мэтра Лекорше, мы забавлялись тем, что с зонтиком в правой руке и перьевой ручкой в левой разыгрывали знаменитую дуэль Жарнака*****. Этот эпизод я довольно часто напоминал Жюльену Готье, и он не хуже меня помнил форму шрама. Он скользнул по нему взглядом, и я почувствовал, что он настороже.

- Трудно поверить, чтобы обыкновенное перо оставило такую отметину, сказал я, - если не видеть собственными глазами. Кровью забрызгало даже подлинник завещания на столе. Настоящий удар Жарнака, не правда ли?

На лице Жюльена появилось неподдельное любопытство и некоторое удивление, но не столь сильное, как я ожидал.

- Что вы хотите всем этим сказать? - спросил он.

Ответил я не сразу. Меня так и подмывало напомнить ему другие подробности времен нашего ученичества - такие, о которых никто, кроме нас двоих, знать не мог, - но я понимал, что достоверность абсурда все равно ничем не докажешь.