Одеваясь, Красавчик задумался. Почему-то вспомнились вдруг Крыса, Колька-Палач и другие ее питомцы. Почему-то уверенность Митьки, что «неспроста» у него родимое пятно приняло форму бабочки, выдвинуло в памяти горбунью и старых сотоварищей. До этого он не говорил с Митькой о Крысе, а теперь почему-то захотелось потолковать о ней. Когда оделись и улеглись на солнцепеке, он спросил:

– Ты знал Крысу до того, как стал жить у нее?

Тема разговора даже Митьке показалась странной. Он с недоумением взглянул на Красавчика.

– Знал. Чего это ты о ней вспомнил? Красавчик пожал плечами.

– Не знаю. Может, не к добру это…

– Понятно, не к добру. Разве чертовки вспоминаются к добру? – наставительно заметил Митька.

Красавчик мысленно согласился с ним. Однако старуха продолжала занимать мысли и он не мог удержаться от дальнейших расспросов.

– Когда же ты узнал ее? Митька фыркнул.

– Я то, братец, знаю ее года четыре, а слыхал про нее много от людей, знавших ее и по двадцать лет. А ты мало что ли знаешь ее? Племянник ведь… И мало ли она колотила тебя? Забыл, что ли?

В воспоминаниях этих было мало приятного. Красавчик съежился…

– Спасибо тебе, – тихо вымолвил он. – Ты вступился.

– Чего там, – махнул Митька рукой, и что-то хмурое, угрюмое, почти волчье скользнуло в его взоре. – Сволочь она, вот что!

Он отвернулся, как бы отказываясь от дальнейших разговоров, но, минуту спустя, снова повернул лицо к товарищу. Оно было хмуро и в глазах горели искры ненависти.

– Ведьма она! – каким-то глухим голосом заговорил он. – Ей бы давно в каторгу надо… Знаешь ты, что она делала раньше, когда ты-то и на свет не родился?

Красавчик потряс головой, превращаясь в слух: по тону Митьки он понял, что узнает нечто необычайное.

– Детей она крала и уродовала… Ноги, руки ломала им, каленым железом глаза выжигала… И много еще чего делала… Убить ее мало!.. Делала она эти штуки, когда еще с мужем жила… Знаешь Егорку– Курчавого, которого застрюмили [12] в прошлый год на мухе [13]?

Красавчик утвердительно кивнул:

– Ну, вот… Курчавый знает Крысу лет 20. Еще она тогда в Одессе жила. Рассказывал про нее Егорка разное… В чайной у Доброхотова сидели мы, года два тому. Он и мужа ейного знал. В Одессе они вместе детей коверкали, уродов из них делали…

– Зачем? – чуть ли не холодея от ужаса, спросил Красавчик.

– Тоже спросил! – криво усмехнулся Митька. – Думаешь, все такими херувимами, как ты, стрелять ходят? Нет, брат, нищенкам нужны ребята пострашнее, чтобы господ жалобить… Вот Крыса и делала таких, что страх смотреть на них было, и продавала их разным нищим. Потом вышло у нее в Одессе такое дело, что никак больше жить там нельзя было. Она с мужем – в Питер. В Питере она тоже взялась бы за прежнее дело, да мужа тут пришили… Ваську Карзубого знаешь? Ну вот он его и пришил. Ночью в «Виндаве» Крысин муж в карты сжулил, а Карзубка его пером… Пришил… Без мужа-то Крысе нечего стало делать. Говорят, он мастером был ребят уродовать, а она только таскала их. Вдовая Крыса начала «плакальщиков» держать да «купленным»[14] промышлять… Лет десять поди этим живет… Вот она какая, Крыса-то… Че-ертовка! – Митька с остервенением вытянул последнее слово и плюнул: – Бросим говорить о ней… Сволочь она и только. Пойдем-ка, брат, лучше к дачникам рубахи стрелять…

Но Красавчик не мог успокоиться: то, что узнал он про Крысу, делало горбунью чудовищем каким-то. Он содрогнулся, подумав, что было бы с ним, если бы он не приходился ей родственником. Дрожь прошла по спине, когда мальчик представил себе муки, которые терпели несчастные дети. Кровь стыла при мысли, что ему могли каленым железом выжечь глаза или переломить руки и ноги…

– А как же делали они? – спросил Красавчик, и в глазах его, устремленных на друга, светился ужас.

– Что делали? – не понял Митька.

– Да детей калечили.

– А кто их знает. Не видал я. По-разному, верно…

– По-разному… – шепотом повторил Красавчик. – И много они покалечили?

– Пожалуй, не мало… Да брось ты их, Миша! Говорить противно. Пойдем-ка лучше дело делать.

Митька-«плакальщик»

Красавчик поднялся с травы вслед за Митькой и потянулся к куртке, но Митька остановил его.

– Куртку-то оставь!

Красавчик с удивлением посмотрел на него.

– Не поймешь, что ли? – продолжал Мить ка. – Ведь к дачникам мы пойдем, а там и на фараона налететь можно… В куртках идти не годится.

Красавчик недоумевал.

– Да как же идти тогда?

– А так. В сорочках прямо. Это даже лучше: ведь погорельцы мы будем.

– Погорельцы?

Красавчик так и застыл на корточках, протянув руку к курткам, валявшимся под кустами. Лицо его выражало страшное недоумение и стало до того потешным, что Митька звонко расхохотался.

– Ну, да, погорельцы, – сквозь смех пояснил он, – ну значит, после пожара. Папенька с маменькой сгорели в огне, сестра-малолеток тоже, а мы еле выскочили прямо в рубахах… Штаны люди добрые дали, а то бы и вовсе нагишом пришлось по дачам ходить…

Красавчик не мог понять, шутит Митька или говорит серьезно. Шманала то и дело прерывал свою речь смехом, так что под конец Красавчик тоже начал улыбаться.