Читаем Крах СССР полностью

Именно благодаря доработанному в СССР типу межнационального общежития кооптация в русский народ близких по культуре «этнически иных» стала процессом молекулярным, идущим непрерывно. Он стал выгоден всем, а значит, шел самопроизвольно. В 1988 г. 16 % русских мужчин и 17,2 % русских женщин вступили в брак с людьми другой национальности. Большинство детей от этих браков становились бы в советское время русскими. Усиление этнонационализма сразу блокировало этот процесс и даже могло обратить его вспять — те, кто уже осознавал себя русским, могли отказаться от этого звания.

В целом народы упирались под давлением националистических элит (точнее, «этнических предпринимателей», которые создавали хаос для захвата собственности своих же народов), В книге «Есть мнение» из опросов 1989–1990 гг. делается вывод, что политизация этнического чувства была еще очень слабой: «Наибольшую значимость этих вопросов выразило население Прибалтийских республик (максимальное значение — 23 %, минимальное— Украина— 6 %)… [На Украине] кроме гуманитарной интеллигенции (писателей, журналистов, педагогов) этими вопросами мало кто встревожен… Проблематика «крови и почвы» волнует преимущественно националистические почвенные группы… В целом их позиция мало значима для основной массы населения (на Украине этот пункт анкеты получил наименьшее число голосов — 1 %; близкие данные по Казахстану — 2 %)» [58, с. 198–199].

Но технологии разжигания межэтнических войн были отработаны до совершенства в ходе борьбы западных стран с национально-освободительными движениями колоний в послевоенные годы. Как только был разрушен союзный центр и ликвидирован СССР, и в РСФСР, и на окраинах СССР возникли тяжелые межэтнические проблемы.

Вернемся к демонтажу советского народа в целом, независимо от его многонациональной структуры. К концу перестройки исподволь стала культивироваться фундаментальная мысль, что население СССР вообще не является народом, а народом является лишь скрытое до поры до времени в этом населении особое меньшинство. В середине 80-х годов XX в. эти рассуждения поражали какой-то абсурдной элитарностью, но мы просто не понимали их смысла[64].

Ненависть возникающего в революции-перестройке «нового народа» к прежнему народу была вполне осознанной. К 1991 г. самосознание «новых русских» как народа, рожденного революцией, вполне созрело. Их лозунги, которые большинству казались антидемократическими, на деле были именно демократическими— но в понимании западного гражданского общества. Потому что только причастные к этому меньшинству были демосом (т. е. народом), а остальные остались «совками».

Г. Павловский писал в июле 1991 г.: «То, что называют «народом России», — то же самое, что прежде носило гордое имя «актива», — публика, на которую возлагают расчет. Политические «свои»…» [132][65]. Отношение к тем, кто программу новой власти признавать не желал, с самого начала было крайне агрессивным. В «Московском комсомольце» поэт А. Аронов писал об участниках первого митинга оппозиции: «То, что они не люди, — понятно. Но они не являются и зверьми. «Зверье, как братьев наших меньших…» — сказал поэт. А они таковыми являться не желают. Они претендуют на позицию третью, не занятую ни человечеством, ни фауной».

Интеллектуал из Института философии РАН, выступая в Горбачев-фонде перед лицом бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС, говорил такие вещи: «Британский консерватор скорее договорится с африканским людоедом, чем член партии любителей Гайдара — с каким-нибудь приматом из отряда анпиловцев». Вдумаемся: философ, который считает себя демократом, на большом собрании элитарной интеллигенции называет людей из «Трудовой России» приматами. Только потому, что они пытались, чисто символически, защитить именно демократические ценности человеческой солидарности.

Доктрина такой сегрегации населения излагалась еще до краха советского государства. Предполагалось, что на первом этапе реформ будут созданы лишь «оазисы» рыночной экономики, в которых и будет жить демос (10 % населения). В демократическом государстве именно этому демосу и будет принадлежать власть и богатство. Прежде такое представление о народе в России почти никому не приходило в голову, на Западе же проблематика гражданского общества, в котором население разделяется на две общности, собранные на разных основаниях и обладающих разными фактическими правами, и поныне продолжает быть предметом политической философии.

Весной 1991 г. в типичной статье была дана формула этой доктрины: