Прежняя царица Хазарии тоже не могла найти подходящих слов. То, за что она хотела бороться, отнимать с помощью меча и копья, ставя жизнь на карту, вдруг само собой оказалось в её руках. Более того, вид больного брата, сломленного, слабого, вызывал сочувствие и стремление пожалеть, по-христиански утешить. Даже несмотря на обиды, нанесённые в прошлом. И аланка спросила мягко:

— Позволяешь ли ты мне тебя обнять? В знак согласия между нами, в знак того, что не держим отныне обоюдного зла и являемся прежними — Наширан и Сосланом?

У Самсона от чувств вздрогнул подбородок, и его лицо на какую-то долю секунды сделалось таким же, как в детстве, — хорошо знакомым Ирине добродушным лицом любимого брата. Он ответил проникновенно:

— О, почту за честь. Милая сестрица! Как я долго ждал твоего прощения!..

И они порывисто приникли друг к другу, дети Негулая, каждый из них хлебнувший горя сверх меры, два по-своему одиноких, обделённых нежностью человека, несмотря на все свои титулы и богатства...

На другой же день в городской синагоге было громогласно объявлено, что Самсон отрекается от престола и передаёт все свои полномочия старшей сестре Ирине. А спустя неделю вызванный из монастыря Иоанна Предтечи настоятель Пётр, в вычищенном и вымытом храме Святой Софии, именем Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого произвёл венчание новой правительницы Алании на царство. По её приглашению вскоре посетили Магас русский князь Святослав и его подручные. Он приехал с многочисленной свитой, осмотрел столицу и дары, поднесённые киевлянам в соответствии с давним уговором: целый табун коней, горы оружия, провиант, рабов, сундуки с дорогими одеждами, драгоценной утварью и монетами. И вручил августейшей аланке прибывшую с гонцом из Самкерца весточку от дочери. Прочитав пергамент, государыня, не стесняясь своих и чужих мужчин, по-простому, по-матерински расплакалась, возблагодарив Богородицу, сохранившую жизнь обожаемому её чаду. А затем стала умолять Ольгиного сына, чтобы тот поклялся уберечь от насилия при штурме Самкерца двух влюблённых — Сарру и Натана. Киевский правитель, размягчённый от многих кубков, выпитых на празднике в честь освобождения Алании от хазарского ига, хоть и пробормотал несколько ругательств, адресованных молодому Когену, убежавшему из-под стражи в русском лагере, но ответил согласием, даже обещал выделить для охраны жениха и невесты на пути в отчий дом нескольких дружинников — из числа завербованных накануне алан.

Расставались ко взаимному удовольствию. Дочка Негулая от души пожелала князю новых побед в походе и благополучного возвращения в Киев; попросила кланяться — и княгине Ольге, и купцу Иоанну с семейством. А Добрыню напутствовала по-русски:

— Ты беречь Юдифь. Рана её на шее зажить — это просто; рана на душе от зарезанных деток — долго кровоточить. Я-то знать!

— Не тревожьтесь, ваше величество, — заверял воевода царицу. — Я к хазарочке прикипел душой и не дам в обиду. Коли всё пойдёт лепо и вернёмся мы на Днепр, объявлю её вольной, поселю с собой, окружу заботой. Будет мне заместо жены. И детишек народит. Может, и оттает!

— Ну, глядеть, глядеть, добрый молодец! Обещавши — слово держать! — и она поцеловала его на прощанье в лоб.

Киевляне уехали. А в Магасе покатилась новая, незнакомая жизнь: без хазар, без русичей — независимая, вольная.

12

Вот и близится к концу наш рассказ. Получив от адыгов с аланами видимо-невидимо добра и сокровищ, русские поплыли вниз по Кубани и к 10 сентября были уже в её устье. Там пехота и конница высадились на берег, быстро наводнили Таманский полуостров, окружили Самкерц, а ладьи, миновав Керченский пролив, заблокировали город с моря. И хотя Песах бен Ханак по прозвищу Сар понимал отчётливо, что сопротивление бесполезно, шансов уцелеть никаких, он решил сражаться до последнего вздоха, как и подобает военному. Все предложения Святослава покориться без боя он отверг; но когда со стрелой, пущенной через стену, получил письмо, написанное Юдифью, дрогнул и смутился.