Читаем Кракатук полностью

Протекали дни. Все они сливались во что-то единое и ослепительно-забывчивое, вплоть до тёмных точек в глазах, но… свет больше не появлялся. А я всё ждала и ждала, наблюдала и ещё раз наблюдала. Норовя опрокинуть великанов наземь, безлунное небо грозно нависало над верхушками елей и яростно раскачивало их из стороны в сторону. Фшух – шр-ряк, кхр-р-р – бр-рак-к…

Иногда я думала о том, что Огонёк всегда говорил странно. Его обрывистые фразы оставляли за собой привкус какой-то особой горькой недосказанности, но я его за это не винила; напротив, хранила каждое слово не только в памяти, но и на бумаге. Конечно же, в тебе, мой молчаливый Дневник.

И в тот вечер я не выдержала, приоткрыла дверцу памяти, позволяя себе перебрать слипшиеся от времени карамельки-воспоминания.

«В моей голове зияет дыра».

После этой фразы… как же я тогда обомлела. Что это могло значить? Какие мысли наполняли моего загадочного друга, когда он посылал сквозь мрак этот сигнал? И самое главное, – что его побудило сказать последние два слова?

«Прощай, Мари».

Дневничок, я когда-нибудь рассказывала тебе про тоску? Про ту тоску, что делает самое светлое чудо в мире серым и бессмысленным? Может, говорила? Сама я не помню. Как бы то ни было, перемолов в своей длинноволосой голове эти два «тоскливых» слова до состояния каши, я почувствовала, как эта самая каша разъедает все мои привычные страхи и мысли, как задумчивое нутро заполоняет неведомой глубины пустота. И в какой-то момент пустота щёлкнула, будто лопнувший под натиском пород самоцвет.

И именно в тот ключевой день, в тот час, и в тот момент я с пугающим меня саму непостоянством принялась действовать, делать то, что никогда бы и не подумала делать раньше. Прежде всего, я машинально стряхнула с себя задумчивое оцепенение; затем потянулась к полке своего старенького шкафа и, вытащив с левого его края несколько книг, отворила потайную секцию.

Там, среди пыли и звуков мышиной возни, уже давно спал ты, мой Дневник – мрачноватого вида блокнот с толстым плетёным переплётом и рельефной обложкой, иллюстрирующей дымные завесы, а так же тонкую фигуру, бредущую среди силуэтов и частых залпов. Откуда ты взялся и кому принадлежал ранее, я могу лишь догадываться, но зато я точно помню, как когда-то давно мама вшивала в тебя чистые листы. Всё верно, Дневничок, много лет тому назад ты был самой настоящей книгой с цельной и наверняка удивительной историей, которую… зачем-то вырвали с корнем без остатка. И кто это сделал, мы с тобой вряд ли когда-нибудь узнаем.

Но сторонние мысли прочь, – вот ты оказался на столе. Вспыхнула настольная лампа.

С приглушённым потрескиванием я открыла тебя на первой странице. Первая запись, которую я догадалась сделать. Родилась она около пяти лет назад.

«Ты пришёл», – писала я.

«Да. Увидел свет».

Я улыбнулась. Действительно, тогда в комнате был включен светильник. Помнится, я сидела за столом и рисовала. И в какой-то момент что-то отвлекло меня, заставило поднять глаза на окно. Тогда я и заметила, что пришёл он.

Воспоминания заставили бросить хмурый взгляд на лес. Теперь там лишь тьма и ветер. Нет Огонька. Лишь завывания и тишина.

После непродолжительного переглядывания с потусторонней чернотой я вновь обратилась к строкам.

«Скажи, почему ты приходишь?» – спрашивала я.

«Я посланник боли и времени. Когда небо утопает во мраке, просыпаюсь я».

«Остальное время ты спишь?»

«Отчасти».

«Ты такой один?»

Огонёк не ответил. Тогда я задала другой вопрос.

«Тебе бывает одиноко?».

Свет замер, будто сомневаясь, но спустя минуту всё же моргнул.

«Нет».

«Ты можешь прийти ко мне после восьми вечера, – отчего-то не поверив Огоньку, горячо «зашептала» я. – Фрита ложится рано».

Я читала, затаив дыхание, потому что совсем не помнила окончания давнего разговора.

«Фрита».

«Да. Ты придёшь?»

И я вспомнила. В тот день Огонёк молчал особенно подолгу. Видимо, его что-то беспокоило. Последний мой вопрос и вовсе погрузил его в крайне продолжительное бездвижъе. Помню, как всматривалась в желтоватый свет, трепала уголок листочка и вслушивалась в своё учащённое дыхание. И, в конце концов, Огонёк мне ответил.

«Нет».

– Нет, – прочитала я вслух.

За окном промелькнула тень, отозвавшаяся затихающим карканьем. Вздрогнув, я вскинула взгляд на овальное зеркало, подвешенное к дверце платяного шкафа. Худое лицо хранило на себе печать неясной в своих первоначалах паники. Вместе с ней отчётливо проступало и отчаяние. Особенно меня выдавали глаза – серые и тусклые, напоминающие укрывшихся в коконы мотыльков.