Читаем Козлоногий Бог полностью

Могло ли быть так, что и они с Моной совершали нечто такое, что принесло бы не только фрукт, но и семя? Из разговоров в старом книжном магазине он узнал, как мало нужно для того, чтобы заразить групповой разум новой идеей. То, что они делали, вовсе не было дерзким поступком — вдовцы и раньше женились во второй раз; но они, хотя и соблюдали все условности, делали это только на словах. Если это было средством от греха, то оно было гомеопатическим. Греки довольно просто и невероятно вежливо проносили фаллос, установленный на шесте, во время свадебной церемонии — да и почему бы и нет, думал Хью; ибо если нет, то зачем тогда жениться? А если ты вообще женишься, то почему бы не подойти к вопросу основательно? Зачем теряться в нерешительности? Ему вспомнилась строчка из поэмы Арнольда Беннетта — «Ничего не зная о ремесле жены». Англосаксы забавные люди, и Бог создал их еще более сумасшедшими, чем кельтов, не смотря на уверения Честертона в обратном.

На широком диване была навалена куча одежды; там было ржаво-красное одеяние с широким золотым орнаментом в виде драконов; там было одеяние глубокого, насыщенного голубого цвета, с серебряным, словно бы из лунного света, узором; там было платье из тяжелой и жесткой парчи, с пышной юбкой и прилегающим топом. Но были здесь также и прозрачные ткани, струящиеся, словно вода, холодного голубого цвета, цвета серых сумерек и цвета зеленой листвы. Вся куча светилась и переливалась, ибо у полупрозрачных тканей, казалось, был нижний слой из золотистых и серебристых материалов.

Хью посмотрел на них. Ему с его мужским восприятием было сложно понять, что вся эта куча обошлась в несколько скудных шиллингов, ибо над ней поработал художник, и сейчас глаза этого художника сияли, словно райские сады.

— У тебя будут драгоценности, чтобы выходить в этом, Мона, — сказал он вдруг. Он был захвачен новой идеей, которая внезапно пришла ему в голову. У принцессы эпохи Возрождения должен быть дворец стиле эпохи Возрождения где-нибудь в той части Лондона, где собирается богема. Он поселил бы ее так, как Амброзиус, будь у него кардинальская шляпа, поселил бы свою любовницу. Он не слышал разоблачающего признания Моны о том, что она была бы никудышной женой, но первоклассной любовницей, но был довольно проницателен, да и достаточно повидал в жизни, пусть даже только как зритель, чтобы догадаться об этом самостоятельно. Ввести Мону в свой социальный круг будет кошмаром для обоих — и Моны, и социального круга. Мона всегда будет гулящей кошкой, для которой нужно держать форточку открытой. На ферме они будут устраивать пикники с Глупышкой Лиззи и Биллом; жить они будут в Лондоне, так, как живут все художники; они будут, в сущности, жить для себя, а не для своих соседей, окружения, родственников или потомков. Почему, вообще говоря, мы должны что-то делать для потомков? Разве потомки когда-либо делали что-нибудь для нас?

Мона исчезла за лестницей, чтобы в следующий момент вернуться одетой в свои обычные вещи и держащей в руках роскошное одеяние, собрала в кучу все сияющие ткани и пошла прочь в своей обычной манере, через внутренний двор к фермерскому дому, а за ней последовал Хью. Красота исчезла; Мона вернулась к нормальному состоянию, снова став самой собой; но Хью помнил отблеск другой ее части, принадлежащей эпохе Возрождения, которая лежала под всем этим, ожидая, что ее призовут к жизни, и он бы не хотел о ней забывать.

***