Виктор Федорович уже поднимался во весь свой могучий рост и вытянул ручищу для рукопожатия. На огромном столе, за которым сидел этот могучий человек, было много телефонных аппаратов, и почти каждый бренчал, но Виктор Федорович не обращал внимания.

– Я восхищаюсь вашими достижениями в спорте, – сказал президент и выдвинул кресло, давая возможность гостю погрузиться и испытать блаженство. – Честно говоря, не всегда понимаю, почему вы стараетесь поменять шило на мыло. Золотое кресло президента вовсе не золотое. Вы, к примеру, после боя, хорошо спите, отлеживаетесь в ванной, у вас куча любовниц, а у президента нет таких возможностей. Я бы очень много дал, чтоб отоспаться денька два подряд, но такое удовольствие не могу получить и за миллион долларов.

– Я…всегда сравниваю себя с вами. Такой же рост, такая же добрая улыбка, даже порядочность по сравнению с западными швабами, и думаю, а почему бы и мне не попробовать посидеть в этом кресле. Вы, конечно, извините за прямоту. И тут в осуществление этого замысла внедряется борьба, хочешь ты этой борьбы или не хочешь. Тут так: либо ты, либо тебя. Но…я думаю наша доверительная беседа, содержание этой доверительной беседы не появится в прессе.

– Какую должность вы хотели бы получить до новых выборов президента? Потому как, участвовать в избирательной кампании вам никто не запрещает. Моя и ваша кандидатура будут стоять рядом, а избирать…ему остается только поставить галочку. Выберут вас – вы президент. Давайте так, а?

– Трудно возразить против такого предложения. Но тогда… зачем я связался с этим бандеровцем нацистом Тянивяму? Да и Яйценюхом тоже. Яйценюха Америка заключила в когти, и крепко держит его там.

– А вы порвите с ними всякие связи, вы только выиграете, вот увидите.

– Но я хотел бы продвинуть некоторые несовременные идеи. Эти идеи господствуют в западном мире. А мы придерживаемся старых, советских принсипов.

– Что это за идеи? Может, и я соглашусь с вами.

– Вот мы говорим: Великая отечественная война. Эта трактовка уже устарела. На западе говорят: вторая мировая война. Того отечества, что было уже нет на сегодняшний день. Давайте откажемся, а? Ведь отечества уже нет, есть Украина.

– Мне все время говорят: Клочка гражданин Германии. Как же вы стали депутатом Верховной Рады, а потом еще руководителем фракции. Вы что – заплатили за это миллионы долларов?

– Что-то такое было. Но я украинец, я знаю украинский язык. А что касается германского гражданства и моего проживания там свыше пятнадцати лет и уплата налогов в казну другого государства, то я все делал то, что от меня требовалось. Вы для чего поднимаете этот вопрос?

– Так просто выясняю…с первых уст. Подумайте о моем предложении и тогда мы можем ударить по рукам и про ваше немецкое гражданство забудем, его как бы не было в вашей жизни, и это происходило, как бы не с вами.

29

Яйценюх поручил Трупчинову явиться к майданутым и сообщить о приезде принцессы Виктории Нудельман. Она напекла пирожков на весь Майдан и скоро прибудет в Киев. Трупчинов тут же явился, долго моргал подслеповатыми глазами и, наконец, произнес:

– Нула едет. Нула…, она уже выехала на тачке, ее посадили ее охранники. Нула это почти Кэрри, а Кэрри это Барак… Вы, что на меня так смотрите, будто собираетесь казнить? Я же сказал: Нуль едет, пирожки везет, поскольку Барак приказал стоять на Майдане до самой пасхи. Вы уже все проголодались, а Нула вас накормит, напоит, а вы все можете ее целовать по очереди, она баба, простите, госпожа, добрая, аппетитная. Я тоже один пирожок съем, а тот пирожок, что там, он как знамя нашей революции оченно вкусный, дык я и его попробую.

– Нула-Акула едет! Ура-а-а! Слава Бандере! Украине слава! Пирожков побольше вези Нула-Акула, а то и тебя сожрем. Барак, нас плохо стали кормить! Гони свою Нулу. Музычко, иди ты на сцену, а то Труп… не поймешь, о чем говорит. Трупчинов, дорогой, отправляйся по домам киевлян, собирай теплые вещи, видишь столбик термометра может опуститься до минус двадцати. Сделай хоть что-то дельное, а болтать каждый умеет.

Трупчинов в мгновение ока испарился со сцены и побежал по подъездам киевских домов. Но успех не везде ему сопутствовал: подъезды стали запираться изнутри, и попасть внутрь было очень сложно: бойцы бандеровцы, надо признать, тяжело переносили холод, а иногда и голодали. Паруубий экономил деньги, которые он получал на содержание Майдана. А голод и холод гнал людей в чужие дома просить, а чаще грабить. Вот почему жители города старались оградиться от сынов отечества надежными замками.

Трупчинов обошел несколько домов с нулевым результатом. Тогда он извлек ручку-самописку, блокнот, стал строчить объявления с просьбой о помощи и приклеивать на входные двери каждого подъезда. Мальчишки, что гуляли во дворах, срывали эти объявления, но все же некоторые были прочитаны сердобольными старушками, и старые вещи, не успевшие попасть в бачки для мусора, перекочевали на Майдан. Бойцы облачались, и вид у них был первобытных людей, на что клюнули зарубежные журналисты.