Читаем Косяк полностью

- Спрашивается, за каким чертом мы оба приперлись сюда? - донеслось ему вслед. Генри не удержался от улыбки. Кажется, Барнер снова начинал ему нравиться.

Если чужая душа - потемки, то что можно сказать о своей собственной? Разве не то же самое?.. Где тот свет, что помогает людям разобраться в себе и своих сокровенных помыслах, позволяет отгадать, кто же они на самом деле - в прошлом, настоящем и будущем?..

Наблюдая за реставрацией экспонатов, Генри то и дело отвлекался. Работа не клеилась. Голоса сослуживцев раздавались где-то вовне, не сразу пробиваясь к его заполненному дымом раздумий сознанию. В сущности и Дэмпси, и Барнер были в чем-то правы. Он не рассказал им всей правды, но не потому что хотел что-либо скрыть, а по той простой причине, что и сам едва догадывался о реальном положении вещей, сомневаясь в собственных ощущениях, не доверяя выводу разума. Спросите человека, за ЧТО он любит то или иное живое существо, и вы наверняка поставите его в тупик. То есть, если он на самом деле любит. И ваше "за что" останется без ответа, несмотря на всю кажущуюся свою простоту. Лишь в мелочах человек ощущает себя хозяином, в вопросах более многослойных он неизменно теряется. Прислушиваясь к себе, Генри отыскивал тот заковыристый пунктик, что не позволял ему забыть случившемся, и крохотный этот нюанс был подобен болту, удерживающему дверь запертой. Следовало подобрать к нему ключ, с силой повернуть в нужную сторону.

Что испытывает потерпевший к спасшим его от гибели? Сердечную привязанность? Формальную благодарность? Или неприязнь за вынужденность долга?.. А если в роли спасателей выступают рыбы? Можно ли испытывать все перечисленное по отношению к ним?

И по сию пору Генри видел во снах, как трепещущая серебристая масса окутывает голову акулы, как смыкаются раз за разом тяжелые челюсти, как мутно парят в воде багровые останки маленьких существ.

Когда человека спасают обстоятельства, он склонен возносить хвалу судьбе и небесам. В данном случае адресата Генри просто не знал. Угодившие в засаду волки начинают огрызаться. Но может ли преследуемый по пятам косяк обнаруживать способности серых хищников? Опрошенные Барнером биологи неохотно и вразнобой подтверждали такую догадку. Вероятно, у них не было иного выхода. Их поставили лицом перед фактом. А кроме того они не подрывали научных основ. Все вновь объяснялось инстинктами - этими сложнейшими микропрограммами, повелевающими животным миром на протяжении веков и тысячелетий. Иного этому миру не было дано, и отклик на боль, осмысленное поведение - извините - всегда оставалось привилегией "гомо сапиенс" и никого более... Генри с лихвой поплатился за первое свое интервью. Сейчас он предпочитал помалкивать. Одно дело - обосновать выношенную годами мысль, совсем другое - выказать робкое и неоформившееся чувство, поддержки которому нет ни в себе самом, ни среди окружающих. Он уже знал, как поступают с порывами откровенности, какой бурей смеха встречают оголенную искренность, наперебой и побольней стараясь ее расклевать. Сторонники седых догм никогда не стеснялись в выборе средств. Это ведь только додуматься до такого! Разум в селедочных головах?!. Что за нелепое предположение, что за бредовая блажь!.. Вы поглядите на их невыразительные малоподвижные глаза! Какой, к чертям, разум? Покажите нам хоть одного человека, что мог бы уверовать в подобную глупость!..

Кто получал пощечины от женщин, знает что это такое. Пощечина общества неизмеримо больнее. Поэтому даже наедине с собой Генри продолжал осторожничать. Собственный консерватизм яростно боролся с воображением и памятью, но переубедить себя было не столь уж просто. И он отчаянно боялся того необъяснимого ощущения, что мало-помалу прорастало в нем. Он опасался признаться самому себе, что отныне его судьба и судьба спасшего его косяка повязаны крепчайшими узами.

Новая встреча состоялась через полторы недели у Барнера на квартире. Кроме журналиста и Генри здесь присутствовал коллега Барнера - некий Легон, философ нетрезвого толка, человек запоминающейся наружности и хриплого непевческого голоса. Лоб его был скошен назад и простирался до самой макушки, волосы топорщились где-то на затылке, и Легон то и дело проглаживал их мягким движением руки. Серые выразительные глаза его близоруко щурились, всякий раз рассматривая собеседника с неизменным удивлением, массивная челюсть находилась в постоянном движении, - в своей прошлой жизни, Легон был убежден, что был жвачным животным. Пьедесталом этой впечатляющей головы служило длинное тощее тело, не признающее чистых рубашек и галстуков, глаженных брюк и глянцевых туфель. Если бы не глубокомысленные речи, Легон запросто сошел бы за выпивоху-докера, только-только вернувшегося домой после трудового дня. Барнер рядом с ним выглядел настоящим аристократом, причесанным и благоухающим, принимающим банку с пивом, словно бокал с шампанским. Беседу, впрочем, они вели на равных, с удовольствием награждая друг друга нелестными эпитетами, гримасами и взмахами рук выказывая полное взаимное небрежение.