– Если у вас есть лишняя минутка – пойдемте. Хочу вам кое-что показать.

Через заднюю дверь и крытый проход я последовал за ним в длинный низенький свинарник. В середине фермер остановился у закутка и ткнул пальцем.

– Вот, поглядите, – сказал он.

Я нагнулся над перегородкой, и, видимо, глаза у меня полезли на лоб, потому что фермер зычно захохотал:

– Такого вы еще не видывали, а?

Я ошеломленно уставился на могучую свинью, расположившуюся на боку, чтобы поросятам было удобно сосать, и в самой середине рядка из примерно двенадцати розовых телец возлежал черный пушистый Моисей, ну совершенно там неуместный. Припав к соску, он насыщался с тем же блаженным упоением, что и его гладкокожие соседи слева и справа.

– Как, черт подери… – охнул я.

Мистер Батлер все еще давился хохотом.

– Так и думал, что вам такого видеть не доводилось. Я и сам оторопел.

– Но каким образом? – спросил я, не в силах отвести взгляд от редкого зрелища.

– Это Моисей сам учудил, – ответил фермер. – Чуть он начал самостоятельно лакать, хозяйка пошла присмотреть для него местечко во дворе потеплее. Ну и выбрала хлев, потому как Берта только-только опоросилась и я ей обогреватель поставил. Вот и тепло тут – дальше некуда.

Я кивнул:

– Да, очень уютно и мило.

– Ну, оставила она Моисея тут и блюдечко молока ему налила, – продолжал фермер. – Да только малыш возле обогревателя не задержался. Заглянул я сюда, смотрю – а он уже к молочному кранику пристроился.

Я пожал плечами:

– Говорят, в нашей профессии каждый день сталкиваешься с чем-то новеньким, но о подобном я даже не слышал. Ну, как будто молоко это идет ему на пользу. А он только так питается? Или из блюдечка тоже пьет?

– Должно быть, и так и так. Кто его знает!

Каким бы коктейлем Моисей не ублажался, он быстро превратился в упитанного красавчика с шерсткой неописуемой шелковистости, которой, возможно, был обязан свинячим компонентам в своем рационе, а возможно, что и нет. Берту, его кормилицу, словно бы ничуть не тревожило присутствие мохнатого приемыша, и она с довольным похрюкиванием подталкивала его пятачком, точно собственного отпрыска.

Со своей стороны, Моисей явно находил общество свиньи и поросят чрезвычайно приятным. Когда поросята сбивались в кучу и засыпали, Моисей обязательно пристраивался между ними, а когда через два месяца его юные собутыльники были отлучены от матери, он доказал свою привязанность к Берте, проводя с ней заметную часть своего времени.

Это продолжалось годы и годы. Я часто видел, как он в закутке с наслаждением трется боком об уютный бок свиньи, но особенно он запомнился мне на своем любимом месте: свернувшись на верху ограды, черный кот, словно бы в задумчивости, созерцает первый теплый приют в своей жизни.

Игрун. Кот с дюжиной жизней

Когда кошки и собаки, которых мы лечили, в конце концов умирали, хозяева иногда приносили нам их мертвые тельца. Это всегда было очень грустно, и у меня сжалось сердце, когда я увидел лицо старого Дика Фосетта.

Он поставил на стол в смотровой самодельную кошачью корзинку и тоскливо посмотрел на меня.

– Игрун… – сказал он, и губы у него беспомощно задрожали.

Я не стал задавать вопросы, а начал развязывать шнурки, стягивающие картонную коробку. Купить настоящую кошачью корзинку Дику было не по карману, но он уже приходил с этой картонкой, в стенках которой сделал дырки.

Я развязал последний узел и заглянул внутрь, где неподвижно лежал Игрун – черный шаловливый котик, которого я знал так хорошо. Ласковый мурлыка, деливший с Диком его жизнь.

– Когда он умер, Дик? – спросил я мягко.

Он провел ладонью по изможденному лицу, по жидким седым волосам.

– Да вот утром гляжу – а он лежит рядом с моей кроватью… Да только… может, он еще не умер, мистер Хэрриот?

Я снова посмотрел в картонку. Ни малейших признаков дыхания. Я вынул обмякшее тельце, положил на стол и прикоснулся к роговице незрячего глаза. Никакого эффекта. Я взял стетоскоп и прижал его к черной грудке.

– Сердце еще бьется, Дик, но очень слабо.

– Может взять и остановиться, так, по-вашему?

– Ну-у… – Я замялся. – Боюсь, примерно так.

Тут грудная клетка котика слегка приподнялась и опустилась.

– Он еще дышит, – сказал я. – Но еле-еле.

Я внимательно осмотрел Игруна, однако болезненных симптомов не обнаружил. Конъюнктива была здорового цвета, да и все остальное казалось нормальным.

Я погладил блестящую шерстку.

– Настоящая загадка, Дик. Он всегда был таким подвижным, бойким – настоящим Игруном. И вот лежит пластом, а я не могу найти причину.

– Может, его удар хватил?

– Ну, теоретически не исключено, но он должен был бы сохранять какие-то проблески сознания. А ушибить голову ему не могли?

– Вроде бы нет. Когда я спать ложился, он прыгал себе, а ночью из дому не выходит. – Старик пожал плечами. – А он, значит, совсем плох?

– Боюсь, что так, Дик. Жизнь в нем еле теплится. Но я сделаю инъекцию стимулирующего средства, а вы отнесите его домой и держите в тепле. Если завтра утром он еще будет дышать, принесите его сюда, и я посмотрю, что еще можно будет сделать.