Читаем Косьбище полностью

Это — иллюзия. Шаг в сторону. Даже не твой — кого-то рядом, или вообще на другой стороне планеты, и ты вылетаешь в новую ситуацию, в новую жизнь. Где «ты — никто и звать тебя — никак». И приходиться снова становится «кем-то». Потом снова врастаешь, укореняешься, с тобой снова начинают здороваться на улице, уже понимаешь «как здесь ходят, как сдают» и кто именно это делает. Снова начинает казаться: «Всё схвачено».

Я не знаю что лучше: жить в иллюзии на одном месте, или раз за разом создавать, строить себе эти иллюзии заново. Уже понимая их иллюзорность.

Русская народная мудрость в этой части очень неоднозначна. «На одном месте и камень мхом обрастает». Только что-то не нравиться мне перспектива стать булыжником обомшелым. «Под лежачий камень и вода не течёт». А под «не-лежачий» — течёт? Кому-то нравиться сидеть задницей в проточной воде? Я понимаю — лучше, чем в стоячей, но, может быть, попробуем сеть на стул?

Понимание того, что человек не может управлять обстоятельствами своей жизни, что к каждому слову о собственных планах, хоть бы: «Сегодня я лягу спать рано», нужно добавлять: «Если на то будет соизволение аллаха» приходит к моим современникам с возрастом и опытом. А вот здесь оно закладывается изначально, «с молоком матери».

Понимание, точнее — ничем не обоснованная убеждённость в том, что человек может управлять своей жизнью, у моих современников — с детства. Триста лет гуманизма, протестантизма, большевизма. «Человек — это звучит гордо», «Человек проходит как хозяин»… А здесь — этого нет. Мономах в своём «Поучении» постоянно плачется: «и вот я. ничтожный раб божий, единственно уповая на милость его…». И это постоянно и повсеместно.

И ни тут, ни там — нет третьего: человек может и должен управлять своей жизнью. Может и должен. Насколько ему хватает его собственных сил и умения. Неся ответственность за эффективность применения и текущее состояние того и другого. Не более и не менее, без иллюзий. Но… это уже мудрость.

Дед Перун мудрецов всегда полагал «дерьмом жидким»: «если вы такие умные, то почему строем не ходите?».

Вроде бы «не-мудрость» — не преступление. Но стремление построить свою сельскую жизнь по образу и подобию строевой… Гридни бы кинулись защищать своего командира. Грудью, ценой жизни. Присяга, воинское братство, сохранение единоначалия и боеспособности.

А смерды владетеля — нет. «Хозяин — барин». Хочет бабу свою зарезать, хочет драться — его дело. Боярич со слугами на владетеля напал — а мы причём? «Паны дерутся — у холопов чубы трещат». А оно нам надо? От этого чего, сенца прибавится? Нет? Ну, на «нет» и суда нет. У вас там дела боярские, нам невнятные. А шишки-то у нас будут.

В разные времена и в разных местах сходилось так, что надобно мне было «поднять народ». Бывало и так, что и из народа иные рвались «подняться». Ну, самых-то буйных да резвых я прибирал. Кого — в землю, кого — себе в службу. Однако же, как бы прельстительно сиё не гляделось бы по делам моим и надобностям сиюминутным, как бы советники мои мне сиё не советовали, но удавалось мне удержаться. Ибо поднять народ, втянуть смердов в споры да свары вятших — есть дело худое и вредное. И народу худо, и вятшим. Не трогайте людей мирных для дел воинских, не гоните овец волков затаптывать. То ваша забота, ваше дело, чтобы мирные люди мирно жили. И несчастья воинские их не касались.

Тот же воинский, походно-строевой стереотип довлел Перуну и в отношении с жёнкой.

Сводил бы он свою бабу под венец, и мог бы убивать её спокойно. А так нарвался на виру, дал мне кончик, за который я потянул и вытянул. Всю Пердуновку. И его смерть. Потому что измениться он не может и не хочет. Потому что он твёрдо уверен: «удар сокола» в голову никто не переживёт. И он прав. Я — точно не переживу. Поэтому единственный выход для него — умереть. До возможности нанести удар. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Иначе… — мне могилку можно копать маленькую.