Читаем Косьбище полностью

– «Плохая примета»… — ты сперва нынешним, уже готовым покойничкам, сделай сколько надо. Про запас и приметы после поговорим. Не пойму я, Аким Янович, ты меня с плотником спорить позвал или что? А если насчёт примет, так чего Светану не позвали? Она такие… «поиметы» знает… и расскажет, и покажет, и даст попробовать.

– Вон! Все вон с отседова! Ты и ты — сидеть! Ты — стоять!

Доман со Звягой спешно покинули площадку семейной сцены. Можно же было просто сказать этим двоим, чтоб вышли, а то сразу в крик: «Все — вон!». Похоже, дело о наказании кузнеца — пропускается. Раз и Доман ушёл. Переходим к главному — к «грехопадению». Аким сопит, вытирает губы рушником, дёргается. То сунет руку под армяк, ухватит там чего-то. То снова — руки на стол.

– Ну, ты, сказывай. Чего видел.

Это — Хотену. Мужичок надулся от важности. Но — дрейфит. Как бы оно бы…

– Дык… Тута значит… Ну, крик… А ктой-то говорит… Эта… Ну… боярича звать надоть…

– Не жуй! Дело говори! Короче — ты вошёл. Что увидел?

– Деда! Они голые! Совсем! В постели! Лежат!

– Цыц! (Это Ольбегу). Сие правда есть? Говори, выблядок курвин! (Это родный батюшка — мне любимому)

Интересно, в рамках какой легенды мне предъявлено обвинение? Если я — родной и любимый, хоть и внебрачный, сын Акима, то имел место быть коитус на фоне инцеста. А если — нет, то — нет. То есть, если я сын не внебрачный, а только приёмный, то и дело сводится к простому оскорблению чести и достоинства бедной вдовы. Всего-то навсего. Что и имеет место быть, судя по используемым выражениям. Я про легенду, а не про оскорбление.

– Как посмел ты, сучонок поганый, мою дочь в моем же доме снасиловать?!

Старый анекдот: приехали Василий Иванович с Петькой в Лондон. Толкнули ненароком там одного сэра. Тот обиделся и бросил им перчатку. Петька подобрал, посмотрел — хорошая перчатка. «Василь Иваныч, дайте ему в морду. Может, он и пальто скинет».

«Перчатку» мне уже бросили, посмотри как тут у них с «польтами».

Я попытался найти разумный ответ на заданный идиотский вопрос. Как-то просто словами… Не убедительно будет. Надо бы чего-то такого «не такого» задвинуть. Спрогрессировать, что ли? В ноосферу имени товарища и академика Вернадского. Слез со скамейки и лёг ничком на пол.

– Марьяша, иди-ка сюда, ляг рядом. Как лежала, когда Хотен в опочивальню заскочил.

– Не… Не буду…

– Это зачем ещё? (Это — Аким).

– А чтоб ты своими глазами увидел, а не чужим словам верил.

Марьяшка упиралась, но сама по себе мысль о проведении следственного эксперимента была воспринята аборигенами «на ура». Потом она долго изображала оскорблённую и испуганную невинность, боялась лечь со мною рядом, боялась прикоснуться, измять платье, запачкать. Но Акиму уже «припекло», а Хотен просто светился от своей значимости и памятливости на детали: «Не, Акимова, ты ж на него совсем залезши была. И ножку свою закинула… А ручка-то, ручка — с другой стороны, в край постели упёртая… Не, не так — сильно прижамши. Сильнее. Всеми сиськами… Ага. И личико твоё белое вот так поверни. Во, и повыше. Улыбочку такую. Да не такую…».

Однако, тяжеловато. Как-то ночью мне тяжесть Марьяши на спине — дышать так не мешала. Или это потому, что лежу на жёстком, и рёбра давит? Ну, что они там? Свидетели уже закончили восстанавливать картину места события и персонажей в нём? Вроде — да.

– Аким, всё видишь? Ты муж опытный, много чего видел. А чего не видел — слышал. Скажи мне, научи недоросля: как в такой позиции можно бабу изнасиловать?

Марьяша вскинулась, отдавила мне ногу, наступила коленкой на крестец, поднялась, сопровождая процесс потоком жалостливо-возмущённых междометий, и вдруг взвыла, отшатнулась, сделала шаг назад, зацепилась об меня, и рухнула на пол — Аким уже стоял за столом. Страшный. Взбешённый. Пена на бороде и длинный меч в правой руке. Так вот что он прятал под армяком на столе! Называется эта железяка — бастард. Он же — ублюдок. Никак не пойму, почему бастард длиннее законного сына-меча. Или правду говорят: от креста — рождаются законные дети, от любви — здоровые?

Первый удар взбесившегося мечника цели не достиг. Теперь ему нужно было обойти стол. С одной стороны ему мешала лавка. С другой — развернулся и сел на постели Яков. Тоже с мечом в руке. Марьяша снова завыла и ползком устремилась к порогу.

– Убью!!! Всех убью! С-суки! Гады! Змеища сатанинская!!! Курва!!!