Читаем Королёв полностью

Поймите меня правильно. Я не сексист, не брутальный мачо и не враг женской прозы. Смешно, сочинив три книги вместе с женой, которую я и полюбил по рассказам в периодике, высказываться в том смысле, что курица не птица. Лучшего писателя нашего времени зовут Людмила Петрушевская, тут уж хоть тресни, хотя сама Петрушевская лучшим прозаиком называет Асара Эппеля (не себя же ей называть, в самом деле). Просто женская проза часто бывает истерична и редко — сюжетна. Сюжет построить, милостивые государи, это вам не свитер связать, хотя общие приемы прослеживаются. Сюжет должен быть — впрочем, что я вам буду рассказывать, по новой книге Чертанова все понятно. А тогда я примерно неделю обхаживал издательство «Аграф», которое, однако, держалось как партизан: оно признало, что никакого Чертанова нет в природе, но кто скрывается под псевдонимом — молчало. Наконец я сказал, что позову Чертанова в свою программу и сделаю ему пиар. Тогда они нехотя выдали действительно чертановский телефон, и я обалдел: Максима звали Маша.

— Я слушаю, — сказал в трубке хрустальный голос, из тех, какими в триллерах разговаривают бледные красногубые маньячки.

— Здравствуйте, это такой Дмитрий Быков, — представился я с понятной робостью.

— Читали-читали, — сказал голос, и я понял, что в мире фольклорной нечисти знают обо мне все.

— Мне очень понравился ваш «Роман с кровью», — сказал я совсем испуганно. — Это прекрасная книга. Я даже удивился, что сейчас так могут писать.

— У меня есть лучше, — равнодушно сообщил голос.

— Пришлите, — попросил я.

Через час на мою электронную почту пришел роман «Казнить нельзя помиловать» с вежливым, изящным, как бы надушенным письмом — жаль, что электронные письма не пахнут. Конверт у такого письма был бы узкий, лиловый. Оно было бы написано бисерным почерком и подписано кровью. Чертанов сдержанно хвалил мои опыты, обнаружив их тонкое понимание, и благодарил за теплые слова.

Я и так-то читаю быстро. Но этот роман Чертанова прочел с рекордной скоростью — быстрее были проглочены только «Бессильные мира сего» Бориса Стругацкого, потому что от них уж вовсе нельзя оторваться. Стругацкому я и отправил Чертанова — для публикации в журнале «Полдень», главном периодическом издании отечественных фантастов. Там эту вещь и опубликовали после незначительных сокращений, осуществленных деликатной рукой моего любимого прозаика Житинского. Житинский тоже не поверил, что это написала девушка. Он пожелал немедленно увидеть эту девушку. Я тоже желал, но Чертанов не показывался. Он грамотно выстраивал миф.

Сегодня, когда «Казнить нельзя помиловать» сделался самым популярным сочинением Чертанова и получил премию «Полдня», пересказывать его бессмысленно. Почитайте сами, если еще не. Могу сказать одно: более хитрой фабулы я не встречал со времен Лео Перуца. Последняя страница этой книги срывает крышу самому проницательному читателю: можно было предсказать любую развязку. Но такое! Дочитавши роман на другой день, я наговорил Чертанову по телефону сбивчивых комплиментов и удостоился такой же ровной хрустальной благодарности. Вскоре я получил еще два текста — второй том «Романа с кровью» и вскоре опубликованную «Аграфом» повесть «Цирцея». Что касается «Цирцеи», у меня было стойкое ощущение, что это писал я сам. Автор вскрывал самые тайные пласты моего подсознания. Такой внутренней близости к писателю я не чувствовал со времен «Потерянного дома» все того же Александра Житинского.

— Маша, — не выдержал я через месяц, — приходите ко мне на эфир.

Я вел (и веду) вольную радиопрограмму, куда зову любых гостей, интересных мне на данный момент. Строго в назначенное время меня ждала в «Останкине» очень высокая, очень бледная и очень рыжая девушка с короткой стрижкой и прохладными манерами. На ней было длинное пальто. Губы были ярко-красные, как и слышалось по телефону. Она смотрела сквозь меня большими карими глазами, и лицо ее было непроницаемо. Из человеческого, пожалуй, в ней были только веснушки. Других несовершенств не наблюдалось.

Нельзя сказать, чтобы я влюбился в Чертанова. Я не влюбляюсь в красоток, мне что-то мешает — может, комплексы, а может, моногамия. Но впечатление, чего там, было произведено.

— Вы чего-нибудь выпьете? — спросил я.

— Коньяку, — спокойно сказал Чертанов.

На дне моей души, честно сказать, шевелилось сомнение. Я все еще думал, что это чья-то Черубина, и подверг гостя строгому испытанию в прямом эфире.

— Вот скажите, Маша, то есть Максим. Если бы вам надо было написать современный триллер, вот прямо сейчас, — о ком бы вы его написали?

Чертанов, так и не раскрывший в эфире своей настоящей фамилии, улыбнулся змеиной улыбкой и ответил незамедлительно:

— О садоводах.

— О господи, почему?!