Читаем Королевский гамбит полностью

Что действительно удивило его, так это поведение дяди: этот бойкий на язык и словоохотливый человек, привыкший говорить так много и так бойко, особенно о предметах, не имеющих к нему решительно никакого отношения, предстал вдруг личностью раздвоенной: один – юрист и окружной прокурор, передвигающийся в пространстве, вдыхающий и выдыхающий воздух, выходящий на прогулку; другой – говорун и ритор, да такой говорун и ритор, что, кажется, с действительностью он не имеет ничего общего, и слушать его голос – то же самое, что вслушиваться в звучание даже не беллетристики, но литературы.

Однако же двое незнакомых людей врываются не просто к нему в дом, а в личные апартаменты и сначала чего-то требуют, потом угрожают, потом так же стремительно, как пришли, удаляются, а его дядя после всего этого спокойно возвращается к прерванной шахматной партии и недокуренной трубке и делает запланированный ход, словно он не только не заметил никакого перерыва, но никакого перерыва на самом деле и не было. И все это на фоне того, что должно было бы дать дяде широкие возможности и пищу для красноречия на весь остаток вечера хотя бы потому, что из всего того, что могло случиться в самых отдаленных уголках всего округа и сейчас вдруг достигло этой комнаты, эта история его касалась меньше всего: внутренние неурядицы или тупики или скандалы в семье, в доме, отделенном от города шестью милями, четверо членов семьи или, во всяком случае, четверо обитателей дома, которых вряд ли более полудюжины людей знает ближе, чем требуется, чтобы просто поболтать при встрече на улице, – богатая вдова (миллионерша, по нашим окружным меркам), постепенно увядающая, но все еще довольно привлекательная женщина лет под сорок, двое испорченных детей-погодков, приближающихся к совершеннолетию, и гость дома – капитан аргентинской армии: такая вот четверка, которая даже иностранцу – охотнику за приданым покажется набором стандартных персонажей из какого-нибудь развлекательного чтива, что печатается с продолжениями в массовых журналах.

По каковой причине (и, может, именно поэтому, хотя для того, чтобы убедить в этом его, Чарлза, потребовалось бы нечто куда большее, нежели неправдоподобная дядина молчаливость) его дяде на самом деле и не нужно было говорить об этом. Потому что уже двадцать лет, то есть задолго до того, как вообще появились какие-то дети, не говоря уж о том, что могло бы привлечь охотника за приданым, весь округ, точнее говоря, здешние подписчики журналов следили за тем, как разворачивается одна из точно таких же историй, и ждали появления очередного номера с ее продолжением.

Каковые двадцать лет начались и до его, Чарлза, рождения. И тем не менее это были его годы; он унаследовал их, дождался своей очереди стать наследником, как в свой черед достанется ему в наследство от отца с матерью то, что они унаследовали в свой, – библиотечная полка в комнате, находящейся прямо напротив, через холл от той, где они сейчас сидят с дядей, полка, на которой стоят не те книги, что его дед унаследовал, когда пришло время, от своего отца, но те, что подобрала и купила его бабушка, когда раз в полгода ездила в Мемфис, – массивные тома, выходившие еще до появления кричащих суперобложек, проложенные закладками с именем бабки и домашним адресом и даже адресом магазина или лавки, где они куплены, и датой, относящейся к девяностым и началу нулевых годов нового века, записанными выцветшим ученическим почерком молодой выпускницы женской гимназии, тома€, которым предстояло быть обменянными, и одолженными, и полученными назад, дабы стать предметом обсуждения на ближайшем заседании того или иного литературного клуба, пожелтевшие страницы, даже сорок или пятьдесят лет спустя хранившие отпечатки увядших и рассыпавшихся цветов, страницы, по которым бесплотными тенями в правильном порядке скользили мужчины и женщины, давшие впоследствии имена целому поколению: Клариссы, Юдифи и Маргариты, Сент-Элмосы, Роланы и Лотары: женщины, неизменно остававшиеся дамами (а мужчины – рыцарями), возникающие в каком-то бессмертном лунном сиянии, не ведающие мучений и боли, с рождения неподвластные смерти и тлену, поэтому рыдаешь вместе с ними без внутренней потребности в страдании или сочувствии и ликуешь вместе с ними – без внутренней потребности побеждать или торжествовать.