Филип Гриффин

«Королева легионов Афины»

Рассказ Кордулы

I

— А-а-а-а-а! — раздался испуганный крик девочки.

Из-за приоткрывшегося занавеса на нее в упор смотрела немыслимо жуткая голова мертвой женщины с ярко-рыжими волосами.

Напуганный криком, гость из Кельна выронил мешок, в котором принес этот страшный предмет. Мешковина спала, полностью обнажив высохшую маску лица. Темные впадины глазниц пронзительно и как бы всевидяще уставились прямо на девочку.

— А-а-а! — снова закричала она и в поисках защиты вцепилась в рукав брата.

— Молодая леди, подойдите ко мне немедленно! — сердито приказала их мать. Она казалась непривычно маленькой рядом с закутанным в одежды незнакомцем. — Как давно вы тут прячетесь? И вы выходите, молодой человек! Я знаю, что вы тоже там! — Взгляд женщины, направленный на тени, затаившиеся позади занавеса, метал молнии. — Вы что, подслушивали? Что вы слышали?

Все еще всхлипывая, девочка бросилась из своего укрытия к матери, ища у нее утешение и защиту. Следом медленно вышел и старший брат, не в силах оторвать глаз от чудовищного предмета на столе.

— Кто же эти молодые люди, Кордула? — тихо спросил гость после того, как утихли всхлипывания девочки. Он оказался обладателем хорошо поставленного голоса и сильного акцента, но при этом говорил мягко и доброжелательно.

— О, прошу прощения, Ваша Милость, — Кордула легонько подтолкнула детей вперед, чтобы представить их гостю. Ей пришлось наградить обоих легкими подзатыльниками, отвлекая от рассматривания головы. — Дети, это епископ Клематий Кельнский. Ваша Милость, это…

— Особенный молодой человек, — перебил ее Клематий, — один из двоих живущих на британской земле свидетелей мученической смерти лучших представителей нашей епархии. Правда, тогда он был совсем мал.

Мальчик принужденно поклонился. Епископ поклонился в ответ с подчеркнутым уважением. Потом он положил руки мальчику на плечи.

— Расскажи мне, юноша, о том, что так меня интересует, — он пристально всмотрелся в глаза ребенка. — Ты что-нибудь помнишь об этом дне? Хоть что-нибудь?

Мальчик вопросительно взглянул на мать. Кордула, в свою очередь, пристально и настороженно смотрела на епископа и сына. Ее лицо, несмотря на морщинки, отметины прожитых лет и хлопот материнства, все еще не утратило моложавой свежести. А взгляд по-прежнему ясных глаз не растерял былой пытливости. Темно-русые полосы, в которых теперь поблескивала седина, были убраны в благообразные косы, но в любую минуту грозили вырваться на свободу и каскадом рассыпаться по плечам, навстречу свободному ветру, как это случалось много лет назад.

Нехотя покоряясь неизбежному, она кивнула сыну, разрешая ему ответить на вопрос.

— Да, Ваша Милость… помню, — неуверенно произнес мальчик. — Я помню, как что-то белое и красивое медленно задыхалось под натиском чего-то черного и уродливого. Как будто… будто черное пожирало белое. Но больше всего мне запомнились… — Он замолчал и снова посмотрел на мать, словно не мог решить, говорить ли ему дальше. Епископ тоже посмотрел на Кордулу и вместе с мальчиком успел заметить промелькнувшее в ее глазах выражение муки.

— Продолжай, — мягко сказал Клематий. Поддержка епископа придала мальчику уверенности, и, когда он снова заговорил, его голос звучал уже тверже.

— Больше всего мне запомнились звуки, Ваша Милость. Я помню плач, который раздавался отовсюду. А еще я помню, как кричала мама. Но ярче всего запомнился клекот птицы — наверное, это был ястреб. Он летал прямо над моей головой.

— Невероятно! — Епископ выпрямился и обратился к небесам. — Благодаренье Богу за то, что Он наградил тебя такой памятью! — Он посмотрел на мальчика с такой теплой улыбкой, что тот не смог не улыбнуться в ответ. — Сын мой, Господь наградил твой младенческий разум таким даром, чтобы ты смог запомнить то, что никогда не должно быть предано забвению.

Затем, с еще более широкой улыбкой, Клематий повернулся к девочке.

— А ты, должно быть, прелестная Бриттола, названная в честь одной из самых почитаемых мучениц?

Бриттоле не нужно было повторять приглашения, и она, выступив из-за спины матери, смело протянула епископу руку.

Клематий с трудом подавил улыбку и наклонился, чтобы поцеловать маленькую ручку с надлежащей торжественностью и серьезностью.

— Прошу прощения, если… если предмет нашего важного разговора напугал вас. Я знаю, детка, что он выглядит ужасно. И когда-то, давным-давно, в нем действительно была живая сила. Но теперь, после смерти, ее там нет. Никакой, поверь мне, и этому предмету совершенно нечем вам угрожать.

— В жизни предостаточно и других, более неприглядных явлений, Ваша Милость, — твердо сказала Кордула. — Рано или поздно им придется к этому привыкнуть. — Она положила руки на плечи детям и развернула их к себе. — Я думала, что вы будете сегодня играть во дворе. Но теперь, раз уж так сложилось, вы можете остаться. Я хочу, чтобы вы вели себя хорошо и помалкивали. У Его Милости мало времени, а нам еще надо многое обсудить. Вам понятно?

— Да, мама, — ответили дети в один голос.