Читаем Королева двора полностью

Вера сознавала, что вскрыла нарыв, но пока не понимала, испытывать ли ликование. Гнойник должно выдавить до конца. В противном случае заражение могло обернуться гангреной и ампутацией: гангреной души, ампутацией мозга, лишением ума. Женщина замолчала, а должна была говорить. Она снова замкнулась, а единственным спасением теперь стала правда. Ее необходимо было вытащить наружу. И не осторожно, не окольными путями, а быстро и резко. И Вера не стала тянуть дольше, спросила, будто полоснула ножом:

– Вы убили вашу маму?

Женщина замотала головой, потом закивала, затем снова замотала и, наконец, заплакала, но не горько и безутешно, как минуту назад, а тихо и скромно, и казалось Вере, будто видит она, как вместе со слезами струится по щекам пациентки неожиданно обретенное облегчение. Больше вопросов врач не задавала, ответы сами нашли дорогу:

– Я не хотела. Я просто не могла смотреть, как она мучается. Она просила еще морфия. Я знала, что больше нельзя, что сердце может не выдержать, что дозы строго рассчитаны, но я надеялась, что если уколю еще немного, то ей станет хоть чуть-чуть легче.

– Ей и стало. Разве не так?

– Врач со «Скорой» тоже так сказала. Я ей про морфий. А она: «Какой морфий? Тут саркома четвертой стадии». И подписала свидетельство о смерти без всяких экспертиз.

– Правильно сделала. А все, что сотворили вы, уберегли вашу маму от дальнейших мучений.

– Нет. Я ее убила.

– Надо жить дальше.

– Как? Я не знаю, как.

«Не знает… Я же живу».

– Разве можно быть виновным в смерти близкого человека и продолжать жить?

Кровь запульсировала в Вериных висках, пульс заколотился в запястье и еще где-то, где рождается дыхание. Она не могла сделать ни единого вдоха, и только тогда ощутила, как в легкие возвращается кислород, когда до ушей долетело признание, сделанное каким-то чужим, словно и незнакомым голосом:

– Я – продолжаю.

Слезы перестают чертить на щеках мокрые дорожки. На лице пациентки путаются, торопливо наскакивают друг на друга, спешат, как муравьи, разнообразные эмоции.

Недоверие: «Что вы мне тут сказки рассказываете?» Любопытство: «Ой! Расскажите!» Страх: «Она убийца? Здесь, на расстоянии ладони от меня, убийца?» И долгожданное сочувствие и понимание: «Мы с тобой одной крови, ты и я». Сама Вера давно уже все и поняла, и прочувствовала, так что про эту самую составляющую крови знала все и могла рассказать о том, как вывести ее из организма:

– Вы кем работаете?

– Парикмахером.

– Вот и щелкайте ножницами с утра до вечера. Благо профессия востребованная, клиенты всегда найдутся. Думайте о прическах, о стилях, помогайте людям обрести себя, спасайте их от скуки однообразия.

– У меня нет желания.

Ответ ожидаемый и знакомый. Ничего нового. Все пройдено, все пережито…

– Веруня, что на ужин приготовить? Хочешь, плов твой любимый сделаю или картошечку пожарю?

– Нет. – У Веры было все: и ледяная спина, и тяжелое молчание, и застывшая на кровати неподвижная поза. Не было только одного: понимания, как ее мама, только что похоронившая дочь, а вслед за ней и не перенесшую удара мать, могла рассуждать о плове и картошке, а не лежать так, как Вера, скрючившись, съежившись, углубившись в себя, устранившись от мира. Мама, конечно, в отличие от Веры никаких запретных лекарств Наде не давала, но могла ли быть от этого легче ее потеря.

– Верочка, пойди погуляй с Костиком. Мне за ним не угнаться, шустрый стал, по горкам бегает, только держи.

И Вера шла. Садилась на качели и смотрела безучастным взглядом, как носится Костик по площадке, как заливается смехом Ксанка, ворчит на него:

– Смотри куда бежишь, егоза! Заденешь Дашутку, уши надеру.

Смотрела и не видела. Слушала, но не слышала.

– Вера, из больницы звонят. Спрашивают, когда придешь? Место держат, волнуются. Так когда же?

– Наверное, никогда.

– С нами поедешь? – Теперь Джузеппе забирал в Италию всех: и сына, и так и не ставших ему тестем и тещей дедушку и бабушку мальчика.

– Не поеду.

– Почему?

– Не хочу. Нет желания.

– А что же ты хочешь?

– Ничего.

И так целыми днями, неделями, месяцами, до тех пор, пока однажды:

– Верочка, к тебе тут пришли.

Смущенный голос матери и ее суета, и почти благоговейное: «Вы проходите, проходите», заставили Веру обернуться, а увиденное встать с кровати и покраснеть.

– Нехорошо, девочка. Обещала помочь – и в кусты. – Перед ней стоял профессор, нарколог, в практиканты к которому она давно пыталась попасть.

– Я? Помочь?

– Ну, не я же. Звоню в институт, спрашиваю, где молодняк, там говорят: в больнице. Звоню в больницу, спрашиваю, когда отпустят талантливые кадры, а там, оказывается, об этих кадрах уже полгода не слышали.