Но уже смутное подозрение запало ему в душу.

— Как это случилось? — возобновил он расспросы.

— Что?

— Что он утонул?

Она рассказала ему всё, что знала, со всеми подробностями.

— Странно… — нахмурясь, пробормотал он. — Никакой борьбы… даже пузырей на поверхности… Странно…

Она ничего не сказала, но неотвязная и мучительная мысль сверлила его мозг, и вдруг, вспомнив, Бог весть почему, о письме, он ещё больше нахмурился. Одновременно с этим ему вспомнилось лицо Серёжи и разговоры матери и сестры о его бледности.

Он ощутил холодное нытьё в суставах и не сразу обратился к ней с расспросами.

— А каков он был перед этим? Печален или весел? Молчалив или разговорчив?

— Молчалив, особенно вначале, — не сомневаясь в его подозрениях, ответила она, как отвечают обвиняемые. Но зачем же он хотел мучить и себя, и её этими расспросами? Ведь он сам был не обвинитель, а сообщник её, если все произошло так, как можно подозревать.

— Утром он гулял с тобою… по кладбищу?

— Да.

— Не намекал он ничего такого?.. — решился Кашнев ещё яснее высказать свои подозрения.

— Ах, зачем ты всё это спрашиваешь? Не всё ли равно… Поздно! — не выдержала королева, тоже переходя незаметно на «ты», хотя ни на одну минуту не чувствуя уже прежней близости с ним, даже при таком тесном соседстве.

— Зачем? — почти со злобой переспросил он. — Зачем?.. Разве ты не понимаешь, зачем?

Ясно и определено ответить на этот вопрос он, однако, не мог бы и сам. Горю помочь всё равно было уже нельзя.

И всё же непонятное чувство удержало её от того, чтобы рассказать ему всё, что она могла рассказать: и о прогулке на кладбище, и о их беседе о смерти и предчувствии, и о его слезах, и обо всём. Может быть, она бессознательно щадила Алексея, так как подобное открытие принесло бы ему такое же страдание, как и ей самой, но он не мог уже оставить этот вопрос неразрешённым, как не может не плыть к берегу человек, упавший в воду, хотя бы на этом берегу его грозили поглотить чудовища.

Её уклончивость только подтвердила ему его подозрения, но он не стал больше ни о чем расспрашивать её, также, может быть, из пощады, бессознательно, однако заранее выгораживая её и во всём обвиняя себя.

— Мама ещё ничего не знает? — неожиданно перешёл он к другому вопросу.

— Вероятно, ещё нет.

— А где же Оля?

— Там.

— Мы куда же сейчас едем?

— На спасательную станцию, узнать, нашли ли труп.

— О, его необходимо найти, иначе мама сойдёт с ума! Ах какое горе! Какое горе! — снова вырвалось у него, и он опять в изнеможении закачал головой.

V

Было часов около одиннадцати ночи, когда они приехали на спасательную станцию.

Там уже все спали, но их встретил Маркевич, усталый и измученный.

— Нет, не нашли, — возвестил он мрачно. — Положим, спасатели приехали туда довольно поздно, но всё же искали, кажется, добросовестно.

— Надо найти, во что бы то ни стало! — выкрикнул Кашнев. — И я найду его завтра!

— А, может быть, и в самом деле снесло?.. — нерешительно возразил Маркевич.

— Я найду его! — упорно повторил Кашнев. — Иначе мать сойдёт с ума.

— А Ольга? — спросила королева Маркевича, вспомнив, что Ольга оставалась с ним там.

— Мы уговорили её уехать оттуда. Едва-едва удалось… будто окаменела. Не хочет ехать, пока не найдут труп, и конец: точно боялась, что кто-нибудь найдёт его и утащит. Мы уж воздействовали таким образом, что она, дескать, дома нужнее для матери.

— Одна она поехала домой? — встревоженно спросил Кашнев.

— Нет с Курчаевым.

— Значит, мать всё знает! Что с ней теперь?! Я должен ехать домой.

— Не могу ли я быть чем-нибудь вам полезен? — спросил его студент.

— Нет, благодарю вас, — поблагодарил Кашнев. — Вы, вероятно, и без того устали, а у нас я, наверное, найду Курчаева.

— Да и вы тоже. Вам сегодня особенно много пришлось пережить, — с заметным оттенком заботы и нежного внимания, мягко, обратился он к королеве, задержав её руку в своей руке, точно безмолвно прося у неё извинения за что-то.

— Хотите, я довезу вас домой. Ведь это по пути?

— Нет, благодарю вас, поезжайте. Мы доедем вместе с Александром Леопольдовичем. Вот, кстати, и другой извозчик, — ответила она, устало направляясь к своему, успевшему снова задремать, вознице.

— Ну, до свиданья. Благодарю вас, — раздалось из мрака.

Он крикнул извозчика, и, успев прежде их сесть в экипаж, приказал ему ехать как можно скорее домой.

По заплаканному и испуганному лицу горничной он понял, что дома уже всё известно, и бросился в комнату матери.

Дверь туда была затворена, и за дверью было тихо, точно комната опустела.

Алексей остановился перед дверью. Сердце его сжималось с такой мучительной болью, что ему самому хотелось упасть и сжаться в комок: его испугала и поразила эта тишина.

Но, может быть, мать была в другой комнате?

Он постучал и услышал голос матери:

— Войди.

«Не знает!» — решил он про себя и отворил дверь.

Первое впечатление могло только подтвердить эту мысль: мать его сидела в кресле, сестра — на кровати, а у стола — Курчаев, всё в таком положении, как это бывает в час отъезда, когда по обычаю и отъезжающие, и провожающие их на одну минуту присаживаются на чем попало.