— Несколько дней тому назад арестовали вора по имени Гаскариль, — продолжал с невинным видом президент, — и главный судья приговорил его к повешению. К нему в камеру посадили «барана»… «Бараном», — пояснил он, заметив недоумевающий взгляд короля, — у нас называют агента сыскной полиции, который садится в одну камеру с каким-нибудь преступником, притворяется тоже арестантом и в разговоре по душам выпытывает у преступника все его секреты. Так вот, Гаскариль сказал этому «барану» следующее: «Бедный мессир Рене Флорентинец! Не везет ему! Меня-то повесят, а его колесуют».

— А! — сказал король. — Так, значит, Гаскариль — соучастник Рене?

— Да, так оно выходит, ваше величество!

— В таком случае надо поджарить Рене правую руку. Если он не признается — пустить в ход клинья. Ну а если он устоит и здесь, тогда можно попытать счастья в пытке калеными щипцами! А тогда уж можно будет допросить и Гаскариля.

Екатерина смертельно побледнела, Рене оглядывался по сторонам с видом затравленного зверя.

— Не разрешите ли вы мне, ваше величество, высказать кое-какие соображения по этому поводу? — спросил Ренодэн.

— Говорите!..

— Если Рене в конце концов сознается или — что то же самое — если истину мы узнаем от Гаскариля, то парламент для суда над Рене соберется сегодня же?

— Разумеется! Что же из этого?

— Если ему сожгут и правую руку, то как же он будет держать свечу, отправляясь на эшафот?

— Вы правы, — согласился король. — Ну, так приступите прямо к клиньям.

— Но если Рене будет осужден сегодня, то его будут казнить завтра?

— Разумеется.

— Для народа, который возмущен убийством на Медвежьей улице, будет отличным примером, если осужденный перед казнью пройдет по улицам босым со свечой в руках и, перед тем как взойти на эшафот, принесет покаяние на паперти собора Богоматери.

— Вполне согласен с вами, господин президент!

— Но если мы пустим в ход клинья, он не будет в состоянии ходить!

— Ах, черт! — буркнул король. — Ну, так в таком случае позовите Гаскариля!

Екатерина и Рене перевели дух. Крильон наклонился к уху Пибрака и сказал:

— Король попался в ловушку. Этот судья кажется мне порядочной бестией и…

Крильон не договорил: он посмотрел на Екатерину и заметил, что ее взор сверкает затаенной радостью.

«Короля провели!» — подумал он.

XVII

Придворные, присутствовавшие на пытке, считали Рене окончательно погибшим, а потому держали себя довольно непринужденно и перекидывались улыбками и усмешками. Если бы они только могли предположить, что у Флорентийца имеется хоть какой-либо шанс на спасение, они были бы много осторожнее. Но гибель Рене казалось несомненной, особенно теперь, когда допрос Гаскариля должен был окончательно доказать вину Флорентийца.

Один только Крильон не разделял этой уверенности остальных непосвященных. Сидя около короля, он что-то бормотал сквозь зубы.

— Что вы бормочете, герцог? — спросил король.

— Я говорю, что хотел бы быть королем на часок! — ответил Крильон.

— А для чего, собственно?

— Для того, чтобы оставить Гаскариля самым спокойным образом в его темнице!

— А что же выйдет из того, что Гаскариль останется в своей камере?

— Тогда не обманутся ожидания всех парижан. Я рассуждаю так, ваше величество: если у меня к обеду имеется такое лакомое блюдо, как, например, филе из дичи, седло дикой козы, голова дикого вепря или что-нибудь другое еще в этом же роде, то я не подумаю о том, чтобы взяться за плошку чечевицы или бобов!

— Э, да вы гастроном, герцог! — сказал король.

— Для меня, как и для всех парижан, — продолжал герцог, Рене представляет собою филе из дичи, а Гаскариль — вареную чечевицу.

Король громко расхохотался, а за ним расхохотались также все придворные.

— Однако, — шепнул Генрих на ухо Маргарите, — этот упрямец способен расстроить все хитрые комбинации королевы с Ренодэном!

Того же мнения держались, должно быть, и заинтересованные лица, потому что королева была бледнее смерти, волосы Рене встали дыбом, да и президент Ренодэн явно чувствовал себя не в своей тарелке. Если Гаскариля не допросят сейчас же — Рене погибнет.

— Ну-с, доканчивайте свою мысль, герцог, — сказал король.

— Так вот, ваше величество, если бы я был королем, я угостил бы парижан филе из дичи и не портил бы им аппетита вареной чечевицей. Иначе говоря, я сначала расправился бы с Рене, а потом уже стал бы думать, нужно ли или нет возиться с Гаскарилем.

— Одно другому не мешает, — ответил король. — Гаскариля мы все-таки допросим, а потом видно будет. Рене мы повесим в первую голову, и парижане получат свое филе из дичи, ну а через несколько дней они удовольствуются и чечевицей!

— Как угодно вашему величеству! — мрачно буркнул Крильон.

Дверь снова отворилась, и в камеру пыток ввели Гаскариля. Рене и королева перевели дух, президент Ренодэн почувствовал большое успокоение. Гаскариль был высоким парнем лет двадцати восьми, отлично сложенным, с умным лицом и смелым взглядом.

Королю он понравился.