Читаем Король Гарольд полностью

- Тише! - шепнул Гакон. - У здешних стен есть уши.

- Но едва ли они поймут по-саксонски, - заметил Гарольд, нахмурив слегка брови.

- Да, при таком условии нам нечего бояться, - сказал ему Гакон.

- Да, надеюсь, что так, - проговорил Гарольд.

- Опасения Гакона неосновательны, милый брат: он несправедлив к герцогу! - заметил Вольнот.

- Я опасаюсь не самого герцога, - возразил Гакон, - а его политики... Гарольд, ты сам не знаешь, как великодушно ты поступил, решив приехать сюда за нами. Было бы рассудительнее оставить нас в изгнании, чем рисковать и ехать прямо в берлогу тигра тебе, в котором Англия видит свою единственную опору и надежду!

- Фи! - перебил Вольнот с видимым нетерпением. - Уволь от этих глупостей! Союз с Нормандией представляет Англии неисчислимые выгоды.

Гарольд, не лишенный способности физиономиста, взглянул пристально на брата и племянника. Он должен был сознаться, что последнему скорее можно верить, потому что лицо его выражало более серьезности и глубокомыслия, чем лицо Вольнота.

Он отвел Гакона в сторону и спросил:

- Ты думаешь, что сладкоречивый герцог замышляет недоброе?

- Да, он, видно, намерен лишить тебя свободы. Гарольд невольно вздрогнул, глаза его сверкнули.

- Пусть осмелится! - воскликнул он с угрозой. - Пусть уставит весь путь отсюда до самого моря своими войсками - я пробьюсь через них!

- Разве ты считаешь меня за труса, Гарольд? Ну, а герцог сумел же удержать меня дольше, чем следовало по праву, - и заметь, несмотря на усиленные требования короля Эдуарда. Приятна речь Вильгельма, но поступки его идут с ней вразрез, бойся же не насилия со стороны Вильгельма, но наглого предательства.

- Не боюсь ни того, ни другого исхода, - ответил Гарольд, выпрямляясь. - Я отнюдь не раскаиваюсь, что приехал за вами, не раскаивался даже тогда, когда был в заключении у графа понтьеского, которого да поможет мне Бог наказать за его низость!.. Я прибыл сюда представителем Англии и со справедливым требованием.

Не успел Гакон возразить, как дверь отворилась и в покой вошел Рауль де-Танкарвиль, сопровождаемый слугами Гарольда и норманнскими рыцарями, которые несли целый ворох богатых нарядов. Де-Танкарвиль со всевозможной любезностью предложил графу принять ванну и одеться к предстоящему пиршеству в честь его приезда к герцогу. Герцог, подражавший французским королям, приглашал к своему столу только своих родных и почетных гостей. Надменные бароны его стояли за его креслом, а Фиц-Осборн подавал кушанья на стол. Нужно, кстати, сказать, что норманнским поварам жилось великолепно: за хорошо приготовленное лакомое блюдо им давались золотые цепи, драгоценные камни, а иногда целое поместье.

При веселом расположении духа Вильгельм был самым милым, любезным, остроугольным собеседником. Так и на этот раз он просто очаровал Гарольда своим простым, откровенным обращением. Супруга его, Матильда, отличавшаяся красотой, образованием и честолюбием, старалась, в свою очередь, вызвать в графе хорошее понятие о ней. Она обращалась с ним дружелюбно, как с братом, и упросила его посвятить ей все его незанятое время.

Пир еще оживился пением Тельефера: он очень искусно польстил и герцогу и графу, выбрав сюжетом своей песни заключение союза между английским короле Этельстаном и Рольфом, основателем норманнского государства, намекая в ней очень тонко на то, что было бы недурно возобновить этот союз в лице Вильгельма и Эдуарда Исповедника.

Гарольду очень нравилось, что все, начиная с герцога, относились к певцу с величайшим почетом. Между тем как большинство саксонцев смотрело с величайшим презрением на художников, а английскому духовенству запрещалось давать им приют в своих жилищах.

Многому при дворе норманнского герцога удивлялся Гарольд: умеренности, которая так резко контрастировала с распущенностью саксонцев, учености духовенства, непринужденности и остроумию придворных. Поражало его и пристрастие герцога и герцогини к музыке, пению и наукам, которое полностью разделялось их окружением. Ему делалось грустно при сравнении невежественного английского двора с этим пышным двором. Но он воодушевлялся при мысли о возможности поднять и свою родину на ступень, на которой находилась Нормандия.

Дурное впечатление, произведенное на него советами Гакона, исчезло под влиянием дружелюбного обращения с ним со стороны присутствовавших. Последняя тень подозрительности, вспыхнувшая было в нем, сбежала, когда герцог начал шутливо извиняться, что так долго удерживал заложников Годвина.