— Простите, но я не немец, — перебил его Бэйнс, — и вряд ли могу говорить за них. — Он встал и направился к выходу. Задержавшись в дверях, произнес: — Завтра мы возобновим нашу беседу. А сейчас прошу меня простить. Что-то голова плохо соображает. — На самом деле голова соображала прекрасно. «Надо убираться отсюда, — решил он. — Этот человек слишком круто за меня взялся. Наверное, мои донкихотские разглагольствования в ракете Люфтганзы каким-то путем дошли до японцев. Зря я разболтался с этим, как его... Лотце. Зря. Но сейчас поздно жалеть.

Напрасно я ввязался в это дело. Не подхожу я для него. Совсем не подхожу.»

Тут его мысли приняли иное направление.

«Швед вполне мог разговаривать с Лотце в таком духе. Все в порядке. Я не допустил промашки. Пожалуй, я излишне осторожничаю. Не могу избавиться от привычек, выработанных на прошлом задании. Здесь о многом можно говорить открыто. К этому еще надо привыкнуть.»

Но этому противилось все его естество. Кровь в венах, кости, мышцы. «Открой рот, — твердил он себе. — Скажи что-нибудь. Любой пустяк. Выскажи свое мнение. Не молчи, если не хочешь уйти ни с чем...

— Возможно, ими движет некий подсознательный архетип[26], если вспомнить Юнга.

Тагоми кивнул.

— Понимаю, я читал Юнга.

Они пожали друг другу руки.

— Простите мою назойливость, — произнес Тагоми, спеша распахнуть перед Бэйнсом двери. — За философскими рассуждениями забыл о правилах гостеприимства. Прошу. — Он крикнул что-то по-японски, и отворилась парадная дверь. Появился молодой японец, отвесил легкий поклон и взглянул на Бэйнса.

«Мой водитель», — догадался тот.

— Завтра утром я вам позвоню, — сказал Бэйнс. — Спокойной ночи, сэр.

Молодой японец улыбнулся, шагнул вперед и что-то произнес.

— Что? — переспросил Бэйнс, снимая с вешалки пальто.

— Он обратился к вам на шведском, сэр, — пояснил Тагоми. — Он изучал историю Тридцатилетней войны в Токийском университете и восхищен вашим героем Густавом Адольфом[27]. — Тагоми улыбнулся. — Но, судя по всему, его попытки одолеть столь сложный язык оказались безуспешными. Очевидно, он пользовался грампластинками. Он ведь студент, а среди студентов, благодаря дешевизне, грампластинки весьма популярны.

Похоже, молодой японец не понимал по-английски. Он с улыбкой поклонился.

— Понятно, — пробормотал Бэйнс. — Ну что ж, желаю ему удачи.

«Боже мой! — подумал он. — Никаких сомнений — этот япошка всю дорогу будет приставать ко мне с вопросами на шведском.» Бэйнс с трудом понимал этот язык и то лишь тогда, когда слова произносились правильно и внятно. А тут — японец, кое-как изучивший шведский по грампластинкам!

Ничего у нас с ним не получится, — заключил Бэйнс. — Но он от меня не отстанет, пока не довезет до гостиницы, ведь ему, быть может, никогда в жизни не доведется встретить другого шведа. — Он мысленно застонал. — Какие муки меня ждут!»

6

Ранним утром, радуясь нежарким солнечным лучам, Джулиана Фринк ходила по бакалейным лавкам. Она не спеша брела по тротуару с двумя коричневыми бумажными сумками в руках, останавливаясь возле каждого магазина поглазеть на витрину. Спешить было некуда.

«Может, купить что-нибудь в аптеке?» — подумала она и, помедлив, шагнула через порог. До полудня, когда начнутся занятия дзю-до, оставалась уйма времени. Усевшись на стул возле прилавка и поставив на пол сумки, она придвинула к себе пачку журналов.

Листая свежий «Лайф», она наткнулась на статью «Телевидение в Европе: взгляд в будущее». На той же странице — фотография. Немецкая семья сидит в гостиной у телевизора.

«Берлинские телепрограммы передаются уже по четыре часа в день, — говорилось в статье. — Когда-нибудь телестанции появятся во всех крупных городах Европы, а нью-йоркская начнет действовать в семидесятом году».

Другая фотография посвящалась инженерам-электронщикам Рейха, которые помогали американским строителям нью-йоркской телестанции. Отличить немцев было проще простого: ухоженные, уверенные в себе, энергичные. Американцы были ничем не примечательны — люди как люди.

Один из немцев стоял с вытянутой рукой, а американцы, напряженно всматриваясь, пытались понять, на что он указывает.

«Да, зрение у них лучше, чем у нас, — подумала Джулиана. — Еще бы — двадцать лет отменного питания. Говорят, они видят то, чего никто из нас не разглядит. Витамин «А», наверное.

Интересно, каково это — сидеть у себя в гостиной и видеть на маленьком голубом экране целый мир? Если немцы так богаты, что летают на Марс, почему они не возьмутся всерьез за телевидение? Я бы предпочла прогулкам по Марсу комические постановки. Ужасно хочется увидеть Боба Хоупа и Дюрана.