Читаем Король, дама, валет полностью

И вот, запыхавшись, судорожно переводя дух, они сидели рядом на сизой кушетке, в его тихой комнатке.

– Новый год, – сказала Марта. – Наш год. Напиши матери, что тебе хорошо, что ты веселишься. Подумай, как потом… после… она будет удивлена…

Он спросил:

– А срок? Ты говорила о сроке… Какой ты установила срок?

– Самый краткий, самый краткий. Чем быстрее, тем лучше…

– Да, конечно, – медлить нельзя.

Она откинулась на подушки, заломив руки…

– Месяц, может быть два. Нужно все рассчитать, мой милый…

– Я без тебя сошел бы с ума, – сказал Франц. – Меня все пугает. Эти обои, люди на улицах, мой хозяин… Его жена никогда не показывается. Это странно.

– Ты должен быть спокойнее. Иначе вообще ничего из дела не выйдет. Поди сюда…

– Я знаю – все будет чудесно, – сказал он, припадая к ней. – Но только нужно действовать наверняка. Малейший промах…

– Если ты будешь бояться, Франц…

– Нет, конечно нет. Я не так выразился. Просто нужно найти верный способ…

– Быстро, мой милый, совсем быстро, – ты же слышишь ритм…

Как-то так вышло, что они уже не сидели на сизой кушетке, а танцевали, в озаренном пространстве между белеющих столиков, в кружащемся кафэ. Оркестр играл, захлебываясь. Среди танцующих был рослый негр.

– Найдем, не можем не найти… – скороговоркой, в такт музыке, продолжала Марта. – Ведь мы в своем праве…

Он видел ее длинный горящий глаз, черную прядь, прикрывающую ухо… Если б можно было так всегда – не отрываясь от нее, скользить… Но был магазин, где он, как веселая кукла, кланялся, вертелся; но были ночи, когда он, как мертвая кукла, лежал навзничь в постели, не зная, спит ли он или бодрствует; – и кто это шаркает и шепчет в коридоре, – и почему гремит в ухо будильник?.. А ведь правда, уже рассвет, – и вот бровастый старичок с ужимочкой несет ему кофе. И на полу валяются пропотевшие порванные шелковые носки.

И в такое вот мутное утро, как-то в воскресенье, когда он пришел к Марте и они чинно ходили по саду, – она молча показала ему снимок, который только что получила из Давоса. На снимке улыбался Драйер, в лыжном костюме, с палками в руках, и лыжи лежали параллельно, и кругом был яркий снег, и на снегу – тень фотографа.

Когда фотограф – свой брат лыжник – щелкнул и разогнулся, Драйер, продолжая сиять, двинул вперед левую лыжу, но так как стоял он на незаметном уклоне, лыжа скользнула дальше, чем он сам предполагал, и, взмахнув палками, он довольно грузно повалился на спину. Некоторое время он не мог расцепить скрестившихся лыж и раза два, глубоко, по локоть, уходил рукой в снег. Когда же он наконец поднялся, обезображенный снегом, и осторожно пошел, лицо его уже было серьезно. Он мечтал делать всякие стремительные христиании и телемарки – резко поворачивать в облаке снега, лететь дальше по склону, – но Бог был, видимо, против этого. На снимке, однако, он вышел настоящим лыжником, и долго он любовался им, прежде чем сунуть его в конверт. Но на следующий день после отсылки снимка, утром, стоя в желтой пижаме у окна, он подумал, что вот уже здесь почти две недели, а меж тем на лыжах бегает так же плохо, как и в прошлую зиму. Вспомнил он, кстати, изобретателя, который, должно быть, уже принялся за работу в устроенной для него мастерской; вспомнил еще кое-какие занятные дела, связанные с расширением магазина да с продажей участка земли, до которого, ползя на запад, уже жадно дотянулся город; вспомнил все это, посмотрел на синие следы лыж, исполосовавшие снежный склон, – и решил до срока покатить обратно; и за этими мыслями была еще одна теплая мысль, которую он сознательно не пускал в передний ряд… Хотелось ему ненароком явиться домой, чтобы душу Марты застать врасплох, посмотреть – улыбнется ли она от неожиданности или встретит его так же плавно и немного хмуро, как если б была предупреждена об его приезде.

Мелкие белесоватые кусочки Франц швырнул в сторону, и ветер понес их по газону.

– Глупый… – спокойно сказала Марта. – Зачем ты это сделал? Он же меня спросит – наклеила ли я этот снимок в альбом…

– Я альбом тоже когда-нибудь разорву, – сказал Франц, чувствуя, как ноги у него вдруг ослабели от волнения.

Издалека, очень радостно, примчался Том: ему показалось, что Франц что-то бросил – вероятно, камешек. Но камешка нигде не оказалось.

И как-то вечером, следуя все тому же мучительному желанию утвердиться, освободиться, войти в свои права, – Марта и Франц решили – хоть один этот вечер – пожить всласть, пожить так, как они потом заживут, устроить генеральную репетицию уже недалекого счастья.

– Ты сегодня здесь хозяин, – сказала она. – Вот твой стол, вот твое кресло, вот, если хочешь, вечерняя газета.

Он скинул пиджак, прошелся по всем комнатам, как будто осматривая их, как будто вернувшись в свой теплый дом из далекого путешествия.

– Все в порядке? – спросила она. – Ты доволен?