Читаем Король, дама, валет полностью

– В том-то и штука. Разумеется, было бы гораздо проще, если бы я вам показал чертежи; но, разумеется, опять-таки я еще не склонен это сделать. Я вам объяснил, как вы можете использовать мою находку. Теперь вопрос сводится к следующему: согласны ли вы мне дать денег на фабрикацию первых образцов?

– Сколько же? – с любопытством спросил Драйер.

Изобретатель подробно ответил.

– А вы не думаете, – сказал Драйер, с озорным огоньком в глазах, – что, может быть, ваше воображение стоит гораздо дороже. Я очень уважаю и ценю чужое воображение. Если б, скажем, ко мне пришел человек и сказал: «Мой дорогой господин директор! Я хочу помечтать. Сколько вы заплатите мне за то, что я буду мечтать?» – тогда бы я, пожалуй, вступил с ним в переговоры. Вы же мне предлагаете сразу что-то практическое, фабричное производство, воплощение, – и так далее. Экая важность – воплощение. Верить в мечту – я обязан, но верить в воплощение мечты…

Изобретатель сперва не понял, потом понял и обиделся.

– Другими словами, вы просто отказываетесь? – спросил он мрачно.

Драйер вздохнул. Изобретатель цокнул языком, кивнул и откинулся в кресле, сцепляя и расцепляя руки.

– Это работа моей жизни, – проговорил он наконец, глядя в одну точку. – Я двенадцать лет бился над этим – над вот этой мягкостью, гибкостью, стилизованной одухотворенностью, если могу так выразиться…

– Можете, – конечно, можете, – сказал Драйер. – Это даже очень хорошо… Скажите мне, – он опять взялся за карандаш, – вы уже обращались к кому-нибудь с такими предложениями?

– Нет, – сказал изобретатель. – Это первый раз. Я только что сюда приехал.

– Ваша мечта очаровательна, – задумчиво произнес Драйер. – Не скрою от вас – очаровательна…

Тот неожиданно вспылил:

– Бросьте, сударь, твердить о мечте. Она сбылась, она превратилась в действительность – даром что я бедняк и не могу сфабриковать эту действительность. Но дайте же мне возможность вам доказать… Мне говорили, что вы интересуетесь всякой новизной. Подумайте только, какая это прелесть, какое украшение, какое изумительное – позвольте даже сказать, художественное – достижение.

– Какую, однако, вы мне даете гарантию? – спросил Драйер, наслаждаясь нечаянной забавой.

– Гарантию духа человеческого, – резко сказал изобретатель.

Драйер заулыбался:

– Вот это дело. Вы возвращаетесь к моей же постановке вопроса. Это дело.

Он подумал и добавил:

– Я, пожалуй, просмакую ваше предложение, авось во сне увижу то, что вы изобрели, – или, по крайней мере, мое воображение пропитается им. Сейчас не могу вам сказать ни да, ни нет. Вы ж пойдите домой – где вы, кстати, остановились?

– Гостиница «Видэо», – сказал изобретатель, сильно волнуясь.

– Знакомое название, только не могу вспомнить почему… «Видэо…» Нет, не знаю. Вы ж, говорю, пойдите домой, проверьте еще раз вашу мечту, подумайте о том, не грешно ли будет, если вдруг такую прелесть фабрика обесцветит, замучит, убьет, – и затем, скажем, через недельку, десять дней, я вас вызову, – вы, значит, приходите, и – простите, что намекаю на это, – немного поподробнее, подоверчивее.

Когда посетитель ушел, Драйер несколько минут просидел неподвижно, глубоко заложив руки в карманы штанов. «Он не шарлатан, – подумал он, – или, по крайней мере, не знает, что шарлатан. Пожалуй, можно будет позабавиться. Если он прав, если все так, как он говорит, – то, действительно, может получиться курьезно, очень курьезно…» Мягко загудел телефон, и на время он забыл изобретателя.

Вечером, однако, он намекнул Марте, что собирается затеять совсем новое дело, и когда она спросила, выгодно ли оно, – прищурился, закивал: «Очень, очень, душа моя, выгодно…» На следующее утро, фыркая под душем, он решил, что изобретателя больше не примет; но днем, в ресторане, вспомнил его с удовольствием и решил, что дело прекрасное. Возвратясь домой к ужину, он мимоходом сказал Марте, что дело провалилось. Она была в новом бежевом платье и почему-то куталась в розовый платок, хотя было совсем тепло в доме. Франц, как всегда, был забавно угрюм, но очень скоро ушел, – сказав, что слишком много курил и чувствует сильную головную боль. Как только он ушел, Марта отправилась спать. В гостиной, на столике подле дивана, остался открытый серебряный ящичек. Драйер взял оттуда папиросу – венскую, с картонным мундштуком, – и вдруг рассмеялся: «Сократительная передача… одухотворенная гибкость… Ведь он не врет… Ужасно мне нравится его идея».

Когда он в свою очередь поднялся в спальню, Марта, по-видимому, уже спала. Наконец, по истечении нескольких столетий, свет потух. Она тогда открыла глаза и прислушалась. Храпит. Она лежала навзничь, глядя в темноту, и сердилась на храп, на какой-то блеск в углу спальни и, между прочим, на самое себя. «Нужно – совсем иначе, – наконец подумала она. – Завтра вечером я сделаю иначе. Завтра вечером…»