Читаем Коробейники полностью

Хохлов не поднимался из-за стола по десять—двенадцать часов в сутки. Загорелое лицо рыбака и короткие толстые, руки создавали ощущение здоровья, но уже дважды его увозила из кабинета инфаркт­ная бригада.

Приказы по отделу вывешивались на специальной доске в ко­ридоре. Над выговорами обычно пошучивали: одним больше, одним меньше, это, слава богу, не лишение премии. Бумажки желтели на стене, не привлекая внимания. А тут читали, перешептывались, а то и подходили с сочувствием, которое предсказывал тесть: «Что это Лебедев? Сдурел? На какую ногу ты ему наступил, Михалыч?» Та­бельщица затащила в угол, шепотом оправдывалась: «Я не хотела писать докладную. Петр Никодимович мне велел».

Наташа Филина сказала: «Ты странно себя ведешь. Что ты тор­чишь в отделе допоздна? Лучше бы Лялю в кино сводил. Зачем в командировках из кожи лезешь? Ты вообще не должен ездить в ко­мандировки. Не умею, мол, я этого — и все. От тебя одно требует­ся: рассказывать Лебедеву, как ты с тестем в выходной на рыбалку ездишь. Лебедев тебе про командировку, а ты ему про рыбалку с тестем. И больше ни-че-го. Я, мол, дурачок. У тебя с юмором как?»— «Как с рыбалкой,— ответил Юшков.— Не любитель. Я уж как-нибудь без него».— «Ишь ты,— сказала она.— Шикарно хочешь жить. Ну смотри».— «У меня к тебе просьба,— воспользовался он случаем.— Ты не могла бы бросить курить?»

Она поняла, усмехнулась: «Начальство недовольно? Пусть тер­пит. Мы с Томой на самых маленьких должностях, платят нам слезы, работаем мы хорошо — что он нам сделает?» — «Ты права,— пришлось согласиться Юшкову.— Я это так. Курите себе на здо­ровье».— «Тамару совесть мучает», — неожиданно сказала Наташа. Увольняться хотела из-за твоего выговора. Еле я отговорила. Дело ведь вовсе не в ней, правда? Скорее наоборот, ей из-за тебя доста­ется». Все она понимала. Юшков спросил: «Тогда зачем ты ее отговариваешь?»

После ноябрьских праздников его послали на Орско-Халиловский комбинат. Командировка была безнадежной. Лебедев сказал: «Все пять вагонов тебе не дадут, но хоть два привези». Юшков достал три вагона. Потом Чеблаков рассказывал ему про совещание у Хохлова: «Лебедев говорит: мол, нет у него людей. Я говорю: а Юшков? Юшков, говорит, еще только через год-другой станет снабженцем, я вот его послал на Орско-Халиловский комбинат, так он только три ваго­на привез из пяти... Что у вас тут делается, старик?»

Он и Белан появлялись у Юшкова после четырех, когда расхо­дились по домам женщины. Все трое привыкли пропадать на заводе допоздна и, прежде чем заняться делами второй смены, любили по­сидеть в комнате Юшкова. В эти полчаса-час с ними что-то случа­лось, будто возвращались студенческие времена. Казались смешны­ми такие анекдоты, которые потом, пересказанные другим, вызывали лишь неловкую улыбку. Заражались шахматной горячкой, пятими­нутными «блицами», ловили друг друга на зевках, спорили, «взял­ся» или не «взялся», и терзались проигрышами. К ним повадились другие парни из отдела, двое-трое всегда торчали, болели за Юш­кова как за своего и хлопали себя восторженно по коленкам, когда острил Белан. Иногда заглядывали Наташа и Тамара. Белан окры­лялся. Сострив, поглядывал на них. Рассмешить Тамару ему не уда­валось. Она знала, что он старается ради нее, и знала, что, когда задерживает на нем немигающий взгляд, он конфузится. Он дерзил, за глаза говорил о ней скверно, но зависел от нее, и это все чувство­вали. Рядом с высокой девушкой он всегда помнил о своем малень­ком росте и ничего не мог с собой поделать.

Изредка захаживал Лебедев. Склонялся над шахматной доской, подсказывал Юшкову и покрикивал: «Дави его, Юра! Так его!» В этот час и он позволял себе как бы оказаться вне заводских забот и рангов, за чертой, где нет уже начальников и подчиненных. Чебла­ков пользовался этим: «Никодимыч, скоро будем замачивать нового зама?» Лебедев отгораживался своей непробиваемой улыбочкой, мол, дай-ка я схитрю: «Вот иди ко мне на место Михалыча начсектором, тогда я сделаю его замом».

Юшков и Чеблаков все ближе сходились друг с другом. Работа давала им теперь достаточно для общения, которое прежде было пресным без шуточек над Валерой. Жизнь Валеры в конструкторском отделе, где мало зарабатывали, по всякому поводу разыгрывали друг друга, ценили острое слово и хороший характер, дружно объединя­лись против начальства,— вся эта жизнь во многом походила на сту­денческую, да и сама работа за чертежной доской была как бы про­должением студенческой работы, и Филин сохранил свои студен­ческие привычки и понятия, а Чеблаков и Юшков уже жили другой жизнью и с Валерой у них понимание терялось.

Неожиданно он стал начальником. Ушел на пенсию главный конструктор, пошли по ступенькам перемещения, и Валера оказал­ся начальником бюро. Чеблаков дурачился, приставал к Наташе, что­бы Филин отметил событие в ресторане. Она удивила приятелей, рас­сердившись: «А ты свои повышения отмечал? Почему мы должны?»