Читаем Корабль уродов полностью

— А вас она обманывает, чтобы вы меньше волновались о ее прошлом. И не боялись расправы.

— Не надо, я верю ей…

— То, что она говорит, невозможно, — холодно продолжала Вренна. — Даже если правда или ложь не изменит вашу жизнь — некрасиво с ее стороны вам лгать, а?

— Мир изменчив — мы не знаем, что возможно, а что нет, — не очень уверенно откликнулся Алексей.

— Послушайте… всем будет лучше, если вы отвезете меня домой, в Замок, — она выразительно заглянула ему в глаза.

— Нет, — мотнул головой Алексей, думая об Алите. — Всем будет лучше, если вы хотя бы попытаетесь ужиться в этом мире.

— Я не приспособлена к местной жизни.

— Вы совсем молоды — вы приспособитесь, вы можете стать, какой захотите.

Она повела головой.

— Какой захочу? Есть вещи, которых не изменить. Я убийца, — она выставила руки перед собой ладонями вверх и уставилась на них, собираясь продолжить.

— Если вы говорите об этом… так говорите… значит, — он всплеснул руками и сорвался: — Слушай, ну твоя мать такая же! Тоже Вентедель, тоже убийца. И нормально живет в этом мире. Твое прошлое ничего не значит. Это был не твой выбор, не твое решение, и, значит, не твоя вина! И то, что ты переживаешь об этом, делает тебя лучше миллионов людей, которым с малолетства вдалбливали в головы понятия морали — и всё без толку!

Глаза Вренны медленно расширились, она фыркнула и отвернулась.

Он потер пальцами лоб. Эта тирада опустошила его, он чувствовал себя нелепо, но нужно было продолжать.

— И… Ну подумайте… с какой стати вы обязаны подчиняться каким-то древним безумным порядкам? Вы…

Вренна тихо засмеялась. Тихо, вкрадчиво и жутко.

— Еще неизвестно, чьи порядки безумней. Ну а что до меня… вы не знаете, на что я способна, — она долго смотрела мимо него, но уточнять не стала. — Переживаю? — подытожила она. — Я переживаю лишь о том, что не вписываюсь в ваш мир. А мать не пускает меня вернуться в мой.

Миссия была близка к провалу.

— Что ж… — он скрестил руки на груди. — Не хочу вас разочаровывать, но прямо сейчас вы прекрасно вписываетесь в образ среднестатистического, обыкновенного подростка: ни с кем не общаетесь и целыми днями сидите в телефоне.

Вренна едва заметно сжалась, опустила глаза и замерла, страстно желая остаться в одиночестве.

— Может быть, вы…

Вренна задрожала.

— Ну пожалуйста, уйдите, хватит! Не лезьте мне в душу, вы меня не знаете! — она закрыла лицо рукой. — Отпустите меня! Я хочу домой, я просто хочу, чтобы всё было как раньше!

— Прости, я не хотел тебя задеть…

— Задеть? — она опустила ладонь. — Да кого вы во мне видите? Вы не понимаете… Убирайтесь!

II

Глаза постепенно привыкали к темноте, и вот уже стали заметны контуры гардероба и пары пуфиков, казавшихся в полумраке спящими зверьми. Гладкий, как лед, ламинат приятно холодил босые ступни, и они бесшумно шагали по нему вглубь коридора. Будто чужие, длинные белые пальцы легли на дверную ручку, чей металлический мороз на секунду сковал ладонь, и, надавив, повернули ее.

На деревянной тумбочке в дальнем углу комнаты мягко переливался ночник в форме соловья. Его бледно-золотые лучи бежали по комнате, вороша пушистый багряный ковер и лаская теплую поверхность мебели.

Вренна моргнула и чуть вздрогнула, заметив позади светильника, там, куда не падало его солнечное сияние, бледное лицо. К тумбочке протянулась серая ручка и выключила соловья. По детской разлился густой мрак, и Вренна поняла, что придется подождать, прежде чем глаза снова адаптируются.

— Ну что? Мы можем начинать? — прозвучало в недрах темноты.

— Если ты не сдрейфишь, — буркнула Вренна, силясь что-нибудь разглядеть.

— Я? — насмешливо удивился Вадим. — Ни за что. Говори наконец что за церемония.

— Хорошо.

Она начала различать очертания кроваток и огромные складки на зашторенных окнах. Худой шестилетний мальчик, немного напоминающий саму Вренну, стоял у одного из них. Тело почему-то ныло, как старое — странной болью сводило лопатки и поясницу, и Вренна с удовольствием опустилась в огромное кресло возле закрытой двери.

Она принялась объяснять и внезапно, будто вырванная из реальности, очутилась мыслями на собственном посвящении. Она была даже младше Вадима тогда…

На ней было пышное ало-красное платье в пол с нашитыми цветами, со сверкающей россыпью стеклышек, с огромными рукавами-фонариками, больно трущими нежную кожицу рук. Перед ней разноликий зрительный зал, и по щечкам ползет румянец от десятков пар глаз. Раздаются привычные чуть слышные щелчки, и воздух на мгновение вспыхивает белым светом вылетающих птичек. В третьем ряду горит красный огонек включенной камеры, но, кажется, объектив направлен не на нее, а мечется по залу…

Кто-то один, откинувшись в своем бархатном кресле с лакированными подлокотниками из красного дерева, начинает важно ударять ладонью о ладонь, затем другой, и вот весь зал наполняется дождем аплодисментов.

Значит, сейчас всё начнется.