Читаем Контуженый полностью

Шмель снимает пиджак и швыряет мне под ноги.

– Не привык к костюмам. Проверяй, если хочешь.

Нагибаться я не собираюсь, топчусь ногами по пиджаку, прощупываю.

Шмель кривится в улыбке:

– Убедился, что не обманываю. Убери пистолет, мы же друзья.

Я качаю головой:

– Мои друзья погибли. Я был на их могиле.

– Тоже верно. Помянем? Чеха, Механика, Днестра, Урала. Их с нами нет, а мы есть. Я возьму выпивку?

– Ты забыл еще одного друга, за которым я с детства в огонь и в воду. И в ЧВК тоже.

– Денис Шмелев. Мне его тоже не хватает. – Шмель трогает видоизмененный нос. – А чем тебя не устраивает Руслан Краско?

Я перекладываю пистолет в другую руку, вытираю вспотевшую ладонь. Вспоминаю, как добыл оружие в смертельной схватке с киллером.

– Тебе Пуля привет передавал. Сам не может, невезучий.

– Такого друга я не знаю.

– Не трепись! Я чую ложь носом!

– А я не вру.

– Не знаешь Пулю? Да или нет?!

– Успокойся, мистер категоричность. Я сказал, что Пуля мне не друг. Он моя ошибка. Ты ее исправил. Боец «Группы Вагнера» победил уголовника, так и должно быть.

Я вынимаю фотокарточку трех друзей, толкаю по столу к нему:

– С фотографией ты хитро придумал. «Встречаемся в нашем месте». Я был уверен, что все погибли, и только Злата знает про тайное место.

Шмель не спорит и не изображает сожаление. Он бодрится:

– Мы через столько прошли. Ты жив и здоров. Я рад. Выпьем?

– Сначала поговорим.

– О чем?

– Как ты нас предал. Расскажи. Послушаю.

– Видишь ли, Контуженый…

– Всё обо мне разнюхал.

– Знаю, что ты теперь не тихоня Никита Данилин, и не законопослушный командир Кит, а настоящий Контуженый, свихнувшийся на правде.

– Отклоняешься от темы.

– Как раз по теме. Признайся по чесноку, Контуженый, если бы не отпуск по ранению ты уверен, что выжил бы на той бойне?

Слово «бойня» мне не нравится. Мотаю головой:

– Это спецоперация.

– Какая, на хрен, спецоперация. Это настоящая война, кровавая бойня! Там смерть прилетает каждую минуту! Тебя спас госпиталь.

– А тебя?

– Садись, Контуженый. Это долгая история. Ты позволишь мне взять бокалы?

Он идет к шкафу с бутылками. Я контролирую его движения. Сажусь на край дивана, пистолет сжимаю в руке. Шмель устраивается на противоположном конце дивана. Открывает коньяк, наливает в бокалы. Он поднимает бокал, я слушаю.

– Если помнишь, у нас был план, заработать на войне на мирную жизнь.

– Я пошел воевать ради друга, попавшего в беду.

– Вот же заладил, Контуженый. – Шмель махом опустошает бокал, вытирает губы. – Короче, мы херачили минами по противнику и делали свое дело неплохо. А потом пришел Русик.

– С ним мы стали воевать лучше.

– Ну и что? Война же не будет вечно. Нужно думать о будущем.

Шмель наполняет бокал, я тороплю его:

– И что ты надумал? Стать Русиком?

– Не сразу, сначала ему завидовал. Пластиковые окна – это масштаб! После войны это прорва заказов и уйма денег. Не то что паршивая автомойка.

– Ты предал нас из-за денег?

– Не упрощай. Помнишь, как Лупик тыкал мне: я хозяин, ты мразь! Я слуга, а он господин. Достало! Я тоже хочу быть хозяином. Хозяином дома, хозяином завода, хозяином жизни!

Шмель выпивает, а я вспоминаю, как рыдал под дождем над братской могилой.

– Там в могиле вместо тебя Русик?

– Он мне должен.

– Жизнь?!

Шмель двигает ко мне бокал, я игнорирую. Он объясняет:

– Русика могли убить раньше, когда я вместо него пошел на рискованный штурм с Вепрем.

– Не просто так ты пошел. За деньги, – напоминаю я. – Ты послал Злату к отцу Русика за миллионами. Это еще можно как-то понять. Но предательство… Почему?

– В той вылазке, когда штурмовики Вепря взяли опорник, они покрошили всех. Но один вэсэушник выжил. Я сделал вид, что его добил.

– А на самом деле?

– В глаза его посмотрел сдуру. Испуганные, умоляющие, а главное, на тебя похож, падла.

– Сочиняешь.

– На всех нас похож. Помнишь, как в первом бою мы от страха зажались. И этот дрожит также.

– Кончай с лирикой!

– Я телефон его проверил, нацистского дерьма нет. Мне кричат – добивай! Я очередь в землю. Звякнул с его телефона на свой и сунул ему в руку.

– Зачем?

– Что бы потом врагов троллить. Видосики с их пленными посылать, агитировать сдаваться.

– Почему нам не сказал?

– Из головы вылетело. Меня отходняк сутки колбасил.

– Что дальше?

– А дальше тот укроп подлечился и сам вышел на связь. Благодарил именем мамки и бога. Сказал, что я друг Украины, и могу рассчитывать на поблажки, если вляпаюсь в подобное. Со мной свяжутся и растолкуют, что к чему.

– Это вербовка.

Шмель отмахивается растопыренной ладонью:

– Это гарантия от смерти, если попаду в плен. Я не собирался становиться стукачом. Все из-за Русика с его заводом!

– Так вот, кто виноват. Русик.

– Да! Не веришь? Вот тебе ситуация. Сижу я в окопе на сырой жопе и прикидываю наши будущие доходы: тридцать машин в день по двести пятьдесят рубликов… А Русик из-за плеча ехидно так: завод моего бати сто двадцать окон в день делает. По десять-пятнадцать тысяч. Ты только умножь – миллионы!

– И Шмель решил стать Русланом Краско?