Ольга смотрит на Макса, на меня. Ее лицо бледнеет, ресницы дрожат, из глаз катятся слезы. Еще мгновение – и она трясет кулачками и впадает в истерику:

– Да отстаньте вы все!

Женщина давится рыданиями и уходит в контору. Мы с Лупиком остаемся вдвоем около надраенного для продажи «Шевроле». Две фигуры, разделенные «золотым» символом успеха. Я в привычном камуфляже и растоптанных берцах, Макс в желтом худи и белых кроссовках.

– Бежишь? – говорю я.

– Все бегут.

Я вспоминаю Воинова.

– Мужики остаются. Те, которые с яйцами.

– Да что ты понимаешь! У меня бизнес. Меня мобилизуют, всё развалится. В этой стране вести бизнес невозможно!

– В какой такой этой?

– Ну, в этой. – Лупик разводит руками. – В нашей Раше.

– Если для тебя Россия какая-то Раша, вали в Грузию.

Лупику некогда ссорится. Он озабочен бегством из страны.

– Если бы не обстоятельства, ни за какие деньги. – Макс любовно проводит ладонью по кислотно-желтому капоту автомобиля и заглядывает мне в глаза: – Слушай, друг. У тебя же остались еще денежки за ранение. Бери мою золотую. Всего миллион.

Слышать от прожженного дельца «друг» – худшее оскорбление. Однако я сдерживаюсь и с заинтересованным видом заглядываю в машину.

– Надо попробовать на ходу.

– Факт! – приободряется Лупик. – Садись смелее. Раз прокатишься, не захочешь расставаться.

Он дает мне ключи. Я сажусь за руль, он рядом. Завожу, кладу руку на рычаг передач. «Шевроле» припарковано носом к павильону «Быстрокредит».

– Сдай назад и поехали, – подсказывает Лупик.

Я отъезжаю от павильона. Плавно давлю педаль газа на нейтральной скорости, прислушиваюсь к рычанию мотора:

– Четыреста лошадок, шесть секунд до сотни?

– Факт!

– Тогда лучше пристегнуться.

– Погнали за деньгами, – радуется Лупик.

– Погнали! – соглашаюсь я.

Рука толкает рычаг передач, нога топит педаль газа в пол, мотор ревет в четыреста лошадиных глоток – и мы мчимся на павильон.

– Аааа! – вопит Лупик.

Золотой «шевроле» врезается в кирпичную стенку кредитной конторы. Удар! Меня дергает и сдавливает ремнем. Капот сминается, лобовое стекло брызжет осколками, несколько кирпичей с грохотом осыпаются на машину.

– Приехали, – объявляю я и выхожу, стряхивая осколки.

Из окна павильона плавно, как в замедленной съемке, вываливается витринное стекло. Солнечный зайчик скользит по глазам и убегает в землю. Звон осколков, клубы пыли. В пустом проеме застывает фигура Ольги Рацкой. Лицо, как полотно, слез нет, в глазах пустота.

Лупик отходит от шока и орет:

– Дебил! Ты что наделал?

– Показал войну через замочную скважину, – бросаю я и ухожу.

За спиной бессильная ярость:

– Контуженый! Ты всегда им был. От срочной не увильнул, а на бойню сам подписался!

– Живу по-людски, – соглашаюсь я.

– Ты чокнутый! Контуженый!

– Факт! – Я выбрасываю на ходу руку с неприличным жестом.

37

Вопросов в голове жужжащий рой, а ответов с комариный писк. Я только и делаю, что истязаю мозг в лабиринте загадок. Почему я выжил? Где общие деньги? За что Злата хотела меня убить? И самый главный вопрос, вопрос моей жизни и смерти – кто предатель?

Время сжимает петлю возможностей. Жизнь круто изменилась – в стране идет мобилизация. Меня тоже могут призвать в армию, если сочтут нормальным. Или обнулить, если сочтут предателем. А пока не произошло того или другого, я должен найти предателя.

Кроме меня выжил Русик. Оператор беспилотника находился в минометном расчете не постоянно. Во время затишья он отходил на вторую линию обороны к луганским, там лучше быт, проще зарядить квадрик. В тот роковой день Русик ушел от нас до подвоза боекомплекта или после? Морщу лоб, напрягаю извилины. Дурная башка деталей не помнит.

Если Русик видел приехавшую машину с боеприпасами и знал, что мины не разгружены, то мог передать координаты врагу. Если нет, то главный подозреваемый я, единственный выживший. Корю себя и оправдываю: мой телефон проверен, я не посылал сообщений противнику.

И тут же щелчок в голове – стоп! А как же рассказ Чеха «Кто??». Его диалог с сестрой не выдумка, текст взят из реальной переписки. Но в чатах ничего подобного не было. Чех мог стереть переписку? Ну, конечно!

Трус Рацкий перед побегом в Грузию удалил чаты и сменил номер, стер все сообщения. Чапай нас заставил удалить виртуальную жизнь, чтобы врагу не достались контакты друзей и родственников. Он честно предупредил о грязных методах врагов: «Вы же не хотите, чтобы упыри шантажировали близких после вашей смерти».

Удалить переписку, что может быть проще. Как же я раньше до этого не додумался. Ну точно, Контуженый!

Остатки наших телефонов остались у мастера Кутузова в Луганске. Я набираю его номер.

Мастер меня узнает и радуется:

– Привет, Контуженый! Решил с референдумом поздравить? Послушай, что у нас творится.

Он высовывает телефон из киоска, и я слышу слова знаменитой песни: «Этот день мы приближали, как могли».

– С победой! – кричит Кутузов.

– До победы еще далеко.

– Ты про отступление? Мой тезка французам Москву сдал и что? Все равно врагов прогнали и взяли их столицу!

– Поздравляю, – соглашаюсь я. – Но я не только по этому поводу.