Долгие гудки в телефоне прерывает долгожданный голос:

– Да, слушаю. – Злата говорит отчетливо и громко, чтобы перекрыть шум железной дороги.

Проводница в рейсе, догадываюсь я, и бодро кричу:

– Злата, это я, Кит!

– Кто?

– Никита Данилин.

После долгой паузы я слышу изумление вместо радости:

– Ты жив? А Денис?

– Я жив. Я в больнице в Луганске.

– Мне сообщили о гибели брата. Звонила Денису, нет связи. Я думала, все погибли. Что с Денисом?

Злата второй раз спрашивает о Денисе Шмелеве, не интересуясь моим состоянием.

– Злата, Дениса больше нет. Нас накрыло снарядами. Меня тоже крепко зацепило, не сразу очнулся.

– Ты жив, а Дениса нет. Антона нет, – потеряно лепечет Злата и переходит на громкие упреки: – Почему выжил только ты?

Вопрос в лоб. Она словно чувствует мою вину, а мне нечего ответить.

– Не помню. Я контуженый.

Жалкое оправдание. Я командир и отвечаю за жизнь подчиненных. Если я выжил, а они нет, значит, я виновен. Друзья погибли из-за меня.

Злата сыпет справедливые обвинения:

– Ты уцелел, как тогда в ночном клубе. Сам без синяка и царапины, а они пострадали! Ты в стороне, а они в пекло! Ты трус, а парни герои!

– Нет. В смысле, они герои… Но я не трус.

– Не герой уж точно. Ты… Ты…

Я слышу ее плач и прикрываю телефон. Я знаю, что она вспомнила. Перед глазами будка машиниста, плачущая девушка на полу, и я грубый, жестокий, самодовольный насильник. Какой же я идиот!

– Злата, я приеду и все объясню.

– Не приезжай, я не хочу тебя видеть.

– Я теперь другой.

– А я хочу прежних Дениса и Антона!

Злата истерит и в любой момент бросит трубку. Я тороплюсь:

– Скажи моей маме, что я в порядке. Почти вылечился.

– Жаль!

– Только память отшибло, но тебя вспомнил первой. – Я считаю сказанное комплиментом и жду реакции Златы.

– Теперь забудь! – бросает она.

В трубке отбой.

Я в центре внимания нашей палаты. Озираюсь и выдавливаю растерянную улыбку. В ответ понимающее сочувствие. И без громкой связи все слышали разговор. Подколок не последовало – и на том спасибо.

9

«Забудь, забудь, забудь…» Последние слова Златы терзают сердце. Душевная боль затмевает физическую. Нужно с ней встретиться, объяснить, я не виноват, что мне повезло.

Во время обхода врача я требую:

– Выпишите меня, доктор. Я здоров.

Юрий Николаевич просматривает рентгеновские снимки, результаты анализов, оценивает мое состояние.

– Оптимизм одобряю, но о выздоровлении говорить рано. Без болеутоляющих ты встать с постели не сможешь.

– Смогу! Я сам хожу в туалет.

Я спускаю с кровати ноги, опираюсь правой рукой о постель и рывком сажусь. Под ребрами вспышка огня, в глазах пелена мрака, в голове прилив тяжелой мути – только бы не грохнуться. Еще усилие и я поднимаюсь на ноги, стиснув зубы. Делаю несколько шагов по палате. Трубки из груди удалили, сифонов в руке нет – почти свобода. Изображаю лихую улыбку и возвращаюсь к доктору.

Юрий Николаевич заглядывает мне в глаза.

– Ладно. Затягивать с ключицей нельзя, нужно делать операцию. Оформлю тебе направление в госпиталь Ростова-на-Дону. Ты ходячий, доберешься сам. Болеутоляющие выдадим. Там ключицу соединят титановой пластиной. Ребра постепенно срастутся, а с головой…

Доктор задумывается.

Ему подсказывает шутник с соседней койки:

– Титановую пластину ему на голову. Чтобы Контуженый стал Терминатором!

Врач-хирург работает без выходных, видел всякое и к шуткам не расположен. Он делает пометки и говорит:

– В твоем случае, Данилин, контузия быстро не пройдет. Я выпишу спазмолитики. Принимай при сильных головных болях. Носовое кровотечение беспокоит?

– Ерунда, – заверяю я, чтобы врач не передумал.

На следующий день я меняю больничную пижаму на свою военную форму выстиранную и заштопанную. За выписными документами иду к Юрию Николаевичу на верхний этаж. Медсестра Марина опасается, что я свалюсь с лестницы, и помогает мне. Я возражаю, иду сам. Ноги работают, но она беспокоится о голове.

Если на нашем этаже лежат раненные с фронта, то на верхних – гражданские, пострадавшие от обстрелов. Их не меньше, чем военных. Бьют по городам из крупных калибров, а бронежилеты и каски людей на защищают.

– В последнее время укры лютуют, палят куда попало. – Марина вздыхает и показывает. – А это детская палата. Уж лучше взвод бойцов лечить, чем одного ребенка.

Мимо нас по лестнице двое молодых хлопцев проносят раненного на носилках. Я с удивлением замечаю на раненном шеврон с украинским флагом!

– Пленных мы тоже лечим, – поясняет Марина. – А помогают вылеченные военнопленные. Лифт не работает. Они таскают еду и носилки на этажи.

– Не сбегут? – удивляюсь я.

– Что ты! Сами вызвались. Второй раз быть пушечным мясом – ни за что.

Хирург Юрий Николаевич что-то пишет за столом, кивает, чтобы я сел. Его халат расстегнут, рукава закатаны, я смотрю и понимаю, что-то не так. Его руки и лицо белые, на шее нет деревенского загара с четкой границей. После донбасского лета такое невозможно! Если только…

До меня доходит – вместо солнца у хирурга каждый день бестеневые лампы операционной.

Смущаюсь, перевожу взгляд. На углу стола пластиковый бокс с разными осколками.

– Осколки после ваших операций? – догадываюсь я.