Читаем Контрразведчик полностью

Матвей воспользовался преимуществами положения в личных целях в первый раз, но понял – служба в ЧК имеет ценность, которая не прописана нигде. Председатель домкома больше никогда не беспокоил. Даже завидев на тротуаре, старался перейти на другую сторону улицы. Кто был выше ЧК, так это партийные организации и их начальники.

К осени голод в Петрограде стал не таким острым. У селян в окрестных волостях созрел урожай картошки и прочих овощей, они повезли его в город. Если селяне могли питаться со своих огородов, то вещи надо было покупать. Для этого сначала продать излишки с огородов.

Матвей решил, что пока в доме будет картошка, голод ему и его семье не грозит. Купил оптом несколько мешков, в субботу на служебном автомобиле отвез на дачу. Оказалось – отец уже прикупил морковь и свеклу, капусту и лук, уложил в подвале. Собирался картошку купить, но таскать в его возрасте тяжело. Картошку ведь не килограммами берут на зиму, мешками. Сына ждал, а он уже со вторым хлебом приехал. Сала соленого еще бы, да растительного масла фунтов двадцать. Отец сказал, что представители поселкового комитета по дачам ходят, выискивают «бывших» и скрытых врагов революции – спекулянтов, мешочников. По их наводкам губчека приезжает, людей забирают, и никто назад не вернулся. Матвей знал, куда они исчезают. Либо под скорый и бессудный расстрел, либо в так называемые трудовые исправительные лагеря.

В приватном разговоре отец напрямую сказал:

– Сын, если придут чекисты, я буду стрелять. А там – как повезет.

– Убьешь одних, вечером или утром следующего дня приедут другие.

– Предполагаю. Только судя по разговорам, они и женщин не щадят.

– Так и есть.

Тревожно на душе у Матвея. Нет спокойствия в государстве, твердых законов и порядков. Как в «Интернационале». Старый мир разрушили, отряхнули его прах с ног. А новый пытаются строить на крови безвинных жертв. Было уже в мире подобное, кончилось плохо. На штыках к власти прийти можно, усидеть нельзя.

И все же на даче, в кругу родителей и жены Матвей отмякал душой. Можно говорить о чем угодно, вспоминать развалившуюся империю и не думать, что твой собеседник завтра «настучит».

После Октябрьского переворота в ранг добродетели возвели качества, прежде осуждаемые моралью. Можно спровоцировать, обмануть, донести, при этом испытывать удовлетворение, а зачастую получать поощрение от власти. Было предчувствие надвигающейся беды. Хотя, что может быть хуже уже свершившегося – Октябрьского переворота, прихода к власти на немецкие деньги большевиков, убийства царя и семьи, разрушения моральных устоев. Чем плохи были десять Христовых заповедей – не укради, не убей, не возжелай жены ближнего?

Еще и гражданская война толком не закончилась, большевистское государство едва образовалось, а уже лагеря организовали.

Соловецкий монастырь удобно расположен, на острове. В течение многих лет он использовался для изоляции еретиков, сектантов, политически неблагонадежных, как Аверкий Палицын. Соловецкая монастырская тюрьма была закрыта царским повелением в 1903 году.

А в 1919 году ВЧК учредила ряд принудительных трудовых лагерей в Архангельской области – в Холмогорах, Пертоминске, под самым Архангельском. Позже, с 1921 года эти лагеря стали называться СЛОН (северные лагеря особого назначения). В 1923 году ГПУ построило новый лагерь на Соловках, изгнав оттуда монахов. Лагерь огромный, например, в 1930 году там находилось 71 800 человек. Расформирован он был в 1933 году.

Беспокойства за семью добавляло обстоятельство – развязанный большевиками красный террор. Чекистов не волновало, виновен человек или нет. Главное – не пролетарий или крестьянин. Остальные – классовые враги. Партия поставила задачу – запугать обывателей, чтобы сами выдавали тех, кто планировал теракты или входил в контрреволюционные объединения. Хотя по законам всех стран надо было искать террористов и их руководителей. А запугать народ казнями этих террористов. Не должен невинный отвечать за преступника. Получалось наоборот. Террористы оставались на свободе, планировали новые акты и другие жертвы. Мало того, получали в среде мещан сочувствие, поддержку и помощь. А бороться с собственным народом бессмысленно и бесполезно.

Тем более большевики, делавшие ставку после Октябрьского переворота на пролетариат и крестьянство, от союза с селянами стали отходить. Гегемоном выдвигали рабочих. Они политически более подкованы и не прячут хлеб, как деревенские. Но крестьяне выжидали. Обещали им много, но реально они ничего не получили.