Тяжёлым было последнее свидание с женой и дочками. Вера, как всегда, старалась казаться оживлённо» и даже весёлой, улыбалась, но в её бесхитростных глазах Михаил Ильич читал всё: что она предупреждена врачами о близкой развязке, что её мучат отчаяние и страх за будущее, что она держится из последних сил, на пределе. Вера, дочки… Им будет трудно без него. Последние три года он совсем оторвался от семьи. В Ленинграде хоть выходные проводили вместе, ездили всей семьёй на взморье, в Петергоф или Детское Село, часто гуляли в Летнем саду. Жили в самом центре, на Невском. А здесь он даже не видел как следует города. Утром чуть свет — на завод, а возвращался почти всегда ночью. И так каждый день — без выходных, без отпуска. Вера совсем ещё молода, а останется с тремя малолетними детьми. Всё ждала, что он вот-вот освободится и они заживут по-прежнему, как в Ленинграде. Не дождалась. Как-то сложится её судьба? А дочек? Они жмутся к матери, на него смотрят с удивлением, даже с испугом, как на чужого. Конечно, о его семье позаботятся, в беде не оставят, но всё-таки… Страдания, слёзы. Что ж, не они первые, не они последние. Чем-чем, а вдовьим горем и сиротскими слезам Русь великая всегда была богата…

Опасаясь тяжкой сцены, Михаил Ильич так и не решился поговорить с женой вполне откровенно, как с Метелиным. Старался, как и она, делать вид, что это обычное свидание, каких ещё будет немало, что он верит в благополучный исход. Проводил её и дочерей, как всегда, спокойно до двери, поцеловал на прощание, помахал рукой.

День 26 сентября выдался солнечный, тёплый. С утра Михаил Ильич чувствовал себя не хуже обычного. После завтрака вышел на веранду, сел в своё плетёное кресло по соседству с компанией доминошников, которые были уже «на посту». Вообще-то безобидное это занятие порядком раздражало Михаила Ильича. Ну как можно здоровым мужикам вот так бессмысленно убивать время? Сомнительная радость — стукнуть как можно громче костяшкой по столу. И так изо дня в день. Но довольны, шутят, смеются.

…Странно, но здесь все окружающие не замечают или делают вид, что не замечают его состояния. Грубость, бесчувственность? Вряд ли. Скорее всего, особого рода деликатность, так свойственная простым людям. Воспитание предписывает уделять тяжелобольному повышенное внимание, сочувствие. А народная мудрость подсказывает, что лучше не замечать его состояния, пусть думает, что ничего особенного не происходит, ему будет легче умирать, а это — главное.

Выделялся в этом отношении мастер опытного цеха Пуденко. Поседевший, морщинистый, много повидавший, Иван Васильевич любил солёную шутку и часто как ни в чём не бывало, рассказывал Михаилу Ильич грубоватые украинские анекдоты, в основном про Грицко и Параску, и сам же первым заливисто хохотал на ними. Он же был и заядлым любителем «козла», пытался и Михаила Ильича приобщить к этой «умственной» игре.

Иван Васильевич видел, как Кошкин, с трудом поднявшись с кресла и окинув страдальческим взглядом к компанию, тихо пошёл в свою комнату.

— А главному-то нехорошо, — беспокойно сказал он. — И вид у него сегодня…

— Какой тут может быть вид, — перебил его один из партнёров. — Говорят, неделю не протянет. Давай лучше «рыбу» выкладывай.

Костяшки застучали снова.

— Беспокойно мне что-то, братцы, — снова заговорил Иван Васильевич. — Человек-то уж больно хороший. Пойду гляну, что с ним.

— Не суйся, куда не следует. На это доктора есть. А наше дело телячье. Ты чего двойку ставишь? Козлом хочешь остаться?

— Человек-то уж больно хороший… Пойду гляну.

Иван Васильевич решительно поднялся и торопливо зашагал, почти побежал к двери. У комнаты Кошкина он остановился, постучал. Ответа не было. Иван Васильевич открыл дверь, вошёл. Михаил Ильич лежал на своей койке у открытого окна. Лицо спокойно, глаза закрыты, руки сложены на груди. Ветерок шевелил оконную занавеску, на стекле бился и жужжал одинокий шмель.

…До начала войны оставалось восемь месяцев и двадцать шесть дней.

15. Стальная «ласточка»

В одну из тёмных ночей октября 1941 года фашисты совершили массированный налёт на Особый завод. Оборудование цехов было уже эвакуировано на Урал, бомбы падали на опустевшие заводские корпуса. Но вот на что обратили внимание очевидцы — несколько «юнкерсов», отделившись от основной группы, с остервенением бомбили… городской крематорий. Один за одним, с воем срываясь в пике, вражеские самолёты прицельно сыпали бомбы на ничем не примечательное здание, одиноко стоявшее в парке. Ошибка? Приняли крематорий за какой-то важный военный объект? А может быть, старательно выполняли какой-то особый приказ?