Ближайшее окружение Сталина — Молотов, Каганович, Ворошилов, Жданов, Берия, Хрущев, Суслов, Мехлис, — всех не запомнишь, да и не стоят они, чтобы их помнили, — и все они, конечно, настоящие большевики с такой закаленной ленинско-сталинской моралью, что удостоились права именоваться соратниками, единомышленниками и друзьями вождя. Они не могут не помнить судьбу своих предшественников-соратников, единомышленников, друзей Ленина — сами помогли Сталину их уничтожить. Они никогда ни в чем не перечат Сталину и с рвением стараются выполнить любые, — как любит писать наша пресса, — предначертания вождя. Они не могут не понимать, что только при этом условии они удержат свою роль и свое значение, иначе — участь предшественников, и их нынешние коллеги, не задумываясь, и тут, спасая свою шкуру, помогут Сталину. Такая участь постигла Орджоникидзе, Косиора, Чубаря, Ягоду, Ежова, Куйбышева, Постышева... Их не жалко. Не удивлюсь, если окажется, что у некоторых из ближайшего окружения Сталина запятнанное прошлое, — Берия, Вышинский, — и Сталин использует это, заставляя их, боящихся расправы, безропотно подчиняться. О Сталине все время пишут, говорят, кричат и поют, о его окружении упоминают, и когда я читаю и слышу об этих соратниках, единомышленниках и друзьях, они представляются мне скопищем омерзительных ничтожеств, и я испытываю к ним чувство брезгливости.

Осточертело читать и слышать: благодаря мудрому руководству, благодаря неустанной заботе партии, правительства и лично товарища Сталина, благодаря, благодаря, благодаря... Они не только бахвалятся, но попрекают своими благодеяниями. Благодаря? Если в людях еще сохранилось что-то человеческое, если страна приобрела хоть что-то полезное, если солдаты могут выдержать войну не просто с немцами, а и с озверелыми фашистами, а солдатские семьи — вытерпеть работу и жизнь в тылу, если мы дожили до перелома на фронте, и уже нет сомнений в нашей победе, то это — не благодаря, а — несмотря, а может быть и — вопреки. Миллионы погибших в гражданскую войну, от неоднократного голода, в том числе — нарочно организованного, миллионы гибнущих в эту войну, миллионы погибших и погибающих в советских и немецких концлагерях и в наших ссылках, лишения и страдания людских масс и насажденные в людях негативные черты — вот это, конечно, благодаря...

19.

Пришло письмо от мамы. Перед тем, как наши войска оставили Нальчик Алексена взяли в армию. После освобождения Нальчика в армию призвали Александра Николаевича. Я откуда-то уже знал, что военнообязанных, оставшихся в оккупации, мобилизуют и, — по слухам, — направляют в штрафные батальоны. Мама не написала, демобилизовали или нет Алексена, когда войска вернулись в Нальчик. Ему восемнадцатый год, он несовершеннолетний и невоеннообязанный. Здравый смысл подсказывает, что, наверное, войска, уходя в горы, взяли с собой Алексена и его сверстников, чтобы их не угнали в Германию, а по возвращению в Нальчик логично и гуманно было бы отпустить ребят домой. Понимаю, что это предположение основано только на моей надежде, но как было на самом деле, я не знаю: у произвола своя логика и своя мораль.

Наши войска приближаются к Харькову, и, не дожидаясь его освобождения, я опускаю в почтовый ящик письмо на Сирохинскую. Четвертого марта Харьков освободили.

Ассортимент и количество получаемых по карточке продуктов зависит от литеры, то есть категории этой карточки. Начальство побольше, — директора предприятий, руководители учреждений, — имеют литер «А», поменьше, — начальники цехов, отделов, — литер «Б». Остальные — литер «В». Разница в снабжении между «А» и «Б» не очень заметна, между «Б» и «В» — очень большая, и остряки называют обладателей карточек, в зависимости от литеры, так: литераторы, литербетеры и коекакеры, ибо в соответствии с литерой и столовая. У Марийки стали опухать ноги. У меня при резких движениях кружится голова. Газеты периодически печатают рецепты приготовления чуть ли не целебного отвара из хвойных игл, якобы питательных, сытных и даже вкусных блюд из древесных опилок и еще каких-то гадостей, и нас удивляет не сам факт рекомендаций, не их содержание, а подписи под ними: доктор наук, профессор.

Откуда-то возвратясь, Гуляшов сообщил мне новость:

— Директор нашел нам с вами работу — проектировать заводской клуб.

— Клуб? Во время войны? Да кто ему разрешит?

— Думаю, что никто не разрешит, но вы уже имели честь познакомиться с нашим директором и уже знаете: если ему что втемяшилось — вынь да положь и нраву моему не перечь. Он давно толкует: вон у шахтеров какой дворец культуры, а у нас даже паршивого клуба нет, чтобы людей собрать.

— Да ведь собирает он людей во дворце культуры.

— Ну, Петр Григорьевич, это же ходить просить, кланяться, а в праздники участвовать в совместных собраниях и сидеть в президиуме где-то сбоку. При его самолюбии! Знаете, какой дворец культуры был у него в Донбассе? Заводской, конечно, но командовал-то он! Там к нему ходили просить и кланяться.

— Неужели он рассчитывает, что ему сейчас разрешат строить клуб? Что-то не верится.