Читаем Конспект полностью

— Это, конечно, так — и страшно, и больно, но об отце и Горике вообще никаких вестей. Горик был в Киеве, и хоть до сих пор нам ничего о киевских событиях так и не сообщили, все время ходят упорные слухи, что наша киевская группа войск была окружена, разгромлена и ликвидирована. Погиб? В плену? А в Крыму везде немцы. Кроме Севастополя. Вторая его оборона. И вторая сдача врагу? Или уничтожение?

Свободное время проводим вместе. Хорошая погода, много гуляем. В Нальчике оказались знаменитые артисты московских театров — Художественного и Малого. Они дали два концерта, и на оба Аржанков принес нам контрамарки на хорошие места. Качалов, Москвин, Книппер-Чехова, Тарасова, Хмелев — всех и не помню. Они декламировали, читали монологи, разыгрывали сценки, — и по рассказам Чехова тоже. Многое забылось, но не впечатления. Зал горячо аплодирует, артист раскланивается, мы переводим дух, отрываем взгляд от сцены, видим в ложе белую бороду Немировича-Данченко... Ага, мы же в Нальчике! И война… Но это — как в тумане, где-то там, далеко, а мы снова в их власти и забываем обо всем. Они живут в гостинице «Нальчик» против парка, и иногда мы их встречаем. Вот по аллее парка идет с кем-то Рыжова и говорит: «Все, все посмотрим, милая». Мы с Марийкой замерли: Рыжова как вышла из кинофильма «Бесприданница», ей, наверное, и грим не нужен. Вот в парке, в компании Тарасова, и мы удивлены: она в капоте и домашних туфлях. В городе стоим в очереди к пивному киоску, очень вкусное бархатное пиво, — видим и слышим как в ее начале Качалов и Москвин, тыкая друг друга, разыгрывают уличный скандал: «А еще в шляпе!..» «Сам ты такой!» Очередь аплодирует, Качалов и Москвин, пригубив из кружек, раскланиваются.

Коротать время — выражение старинное и емкое. В осеннюю непогоду мы коротали время в нашей маленькой комнатке. Федя читал наизусть стихи и прозу, читал вслух книги, и как читал! Знакомые вещи, а наслушаешься, насмеешься и напереживаешься. Рассказывал эпизоды из своей жизни, о городах, в которых побывал, и о людях, с которыми встречался. Будучи студентом, перебивался репетиторством и случайными заработками, потом нанялся статистом в драматический театр — труппу Синельникова. Если в его роли была хотя бы одна фраза — «Кушать подано», «Вас спрашивает незнакомая дама» и тому подобное, то в вечер три рубля. Если роль немая — пятьдесят копеек.

— Выступаешь в роли негра — так вымажут лицо, уши, шею, руки, что не сразу и отмоешься, а роль немая — полтинник и ни копейки больше. Не ропщи и о прибавке не заикайся: на твое место желающие всегда найдутся.

Шла пьеса, по ходу которой в суматошной обстановке происходит убийство. Университетский профессор пригласил слушавших его лекции студентов посмотреть эту пьесу, а после того, как они посмотрели, предложил описать сцену убийства. Не оказалось двух одинаковых описаний, и профессор сказал, что это для них хороший пример, как осторожно надо относиться к свидетельским показаниям. Он сказал, что только у одного Майорова сцена убийства описана правильно. Раздался смех. Но у Майорова, — продолжал профессор, — эта сцена описана очень точно, и это заставляет предполагать, что он пользовался текстом пьесы. Раздался еще больший смех, и недоумевающему профессору объяснили, что в сцене убийства вместе с другими статистами участвует и Майоров.

Играли пьесу из русской истории, Федя в ней — бессловесный польский гонец, – подавал царице грамоту, свернутую в рулон. Царица сама читала написанный в ней текст, и суфлер на это время умолкал. Все шло благополучно, пока на гастроли не приехала известная московская артистка, теперь знаменитая, народная. Забыл ее фамилию — не то Яблочкина, не то Пашенная, не то еще кто-то из этих корифеев. Я видел ее на сцене в пьесе Скриба — играла она великолепно.

— В этой сцене она играла царицу, — рассказывал Федя. — Ну, и гоняла она меня: не так вошел, не так поклонился, не так расшаркался, не так повел шляпой, не так подал грамоту...

Как я ни старался — все не так. И режиссер меня отчитывает, и сам Синельников отчитал и предупредил, что если… Ну, все понятно — не работать мне тут. За кулисами я услышал от стариков, как когда-то в этой же пьесе актриса, игравшая царицу, так же гоняла актера, игравшего гонца, и как он ей отомстил. Потом я где-то даже читал об этой истории. Я решил: погибать, так с музыкой! Заменил грамоту рулоном без текста. Моя царица ее развернула и так на меня посмотрела — до сих пор помню ее взгляд. Свернула рулон, протянула его мне и говорит: «Прочти, гонец». Я рулон не взял, расшаркался и ответил: «Я грамоте, царица, не обучен». Тут зашевелился суфлер, стал подавать текст. На этом моя карьера статиста была закончена.