Были в кино. При выходе из зала — воздушная тревога, и Марийка в дверях упала. Присев и откинувшись назад, упираясь ногами в порог, а спиной в напирающую толпу, поднимаю Марийку. Не уверен, удержал бы я напор толпы, если бы идущие за нами тоже не уперлись ногами и спинами. Толпа стремительно вываливается на узкий тротуар Короленковского переулка. Стоим в ближайшей подворотне. Оглушает стрельба зениток — они, наверное, над нами, — слышны дальние и близкие взрывы бомб, и все это на фоне нежного музыкального звона. Откуда он? Да это же бьются стекла, вылетающие из окон. Над переулком — узкая полоса черного неба. Небо безоблачное, а звезд нет. Да их же тушат лучи прожекторов, шныряющие поперек и вкось этой черной тьмы. Слышим крики: «Лiтак!.. Лiтак!.. Та ось же вiн, ось!» В луче — самолетик, его накрывает другой луч, и теперь два их отрезка — как ножницы, а в месте их пересечения самолетик — как гвоздик. Гвоздик движется, и пересечение лучей следует за ним. Крики: «Ведут!»… «Поймали!»... «Спiймали!»… Стрельба усиливается, и вдруг гвоздик вспыхивает и, оторвавшись от пересечения, падает мерцающим клочком. Мощный вопль «А-а-а-а!!..» почти заглушает стрельбу. Оказывается, и мы с Марийкой кричим. Меня охватывает злорадство. Наверное, так кричали и то же испытывали первобытные люди, когда удавалось убить страшного зверя. Общий крик утихает, но близко раздается другой, одинокий, женский: «Еще!!.. Миленькие! Еще!!»... Ни летающих, ни падающих самолетов мы больше не видели, а взрывы продолжались, и один такой, что никаких сомнений — где-то рядом. Наконец, отбой. Куда ни ступи — хрустит стекло. Хочется общения с хорошими людьми, и по дороге домой мы делаем небольшой крюк — идем на Короленковскую улицу — там живет соученица, первая сообщившая нам о войне. Она стояла у входа в дом и так была возбуждена, что говорила, говорила, говорила и не могла остановиться. Вернулись на Московскую и вблизи построенной еще до революции электростанции на месте последнего перед мостом двухэтажного дома увидели темную гору из обломков и строительного мусора. Гора оцеплена военными, и внутри оцепления в темноте копошатся люди.

— Как ты упала? — спрашиваю Марийку. — Толкнули?

— Так ведь нас учили, что при обстреле и бомбежке надо лечь на землю... Сначала упала, а потом поняла, что это не тот случай. И вообще, нас многим глупостям учили, и не только по военному делу. А мы всему верили.

Ввели карточную систему снабжения, а вслед открыли магазины для продажи хлеба по коммерческим ценам. Очереди за ним на улицу такие огромные, как когда-то во время голода. Проходил мимо такой очереди когда началась воздушная тревога, — и теперь пытаются разогнать, но люди не уходят, и чем это кончилось — не знаю: убежал, чтобы и меня не загнали вместе с ними в убежище. Поделился впечатлением об этом на Сирохинской.

— Хлеба по карточкам пока хватает, село за хлебом в город вроде бы не ездит, цены такие, что каждый день покупать не сможешь, а очереди не меньше, чем во время прошлого голода. Неужели сухари сушат?

— А что же еще? — ответил Сережа. — Разве угадаешь, что нас ждет? Вот и запасаются. Скажу тебе откровенно: мы бы тоже сушили, если бы не такие очереди.

3.

С Марийкой пошел в институт, впервые с тех пор, как стал работать. Первого увидел Мотю. Он только что защитился и уже при нас узнал, что получил пятерку. Подошли Марийкины подруги, увлекли ее своими заботами и увели. Подошел Сеня Рубель. Он тоже сегодня защитился и получил пятерку.

— Рассказывайте новости, — сказал я. — Никого еще не взяли в армию? — Нас возьмут оптом как только закончится защита, — сказал Сеня. — Ждать недолго.

— И отправят в Москву на курсы при какой-то военной академии, — добавил Мотя.

— Это точно?

— Точность во время войны? — ответил Сеня. — Ишь, чего захотел!

— Знаешь как это у нас? — сказал Мотя. — Все говорят, а откуда известно — никто не знает.

— Откуда известно? — Сеня ткнул пальцем в Мотю. — А враг специально распускает ложные слухи, чтобы сеять панику. Ты что, — газет не читаешь?

Посмеялись, и Мотя сказал задумчиво:

— И месяца через три разбросают нас, младших лейтенантиков, по всему фронту. Может быть, к тому времени фронт стабилизируется.

— Ты что, не понимаешь, для чего нас посылают на курсы? Чтобы именно мы... — Сеня посмотрел по сторонам, — чтобы мы и такие как мы стабилизировали им фронт. А потом они отпразднуют победу. Похоже на правду, но слишком больно.

— Ладно, давайте другие новости, — сказал я. — Я давно здесь не был.

— А что тебя интересует?

— Судьба завербованных наркоматом боеприпасов.

— Они уже все защитили дипломы, — ответил Сеня. — Я видел Геню Журавлевского. — Их вот-вот отправят в Москву получать дальнейшее назначение.

— Дегуль защитил?

— Конечно. На четверку, — ответил Мотя. — Знаешь, он оказался невоеннообязанным. По состоянию здоровья. Кто бы мог подумать! На вид — здоровяк. Хотя я в Нальчике заметил, что он медленно ходит. И он был освобожден от физкультуры. А ты заметил?

— Ну, в горах он от нас не отставал.