Еще раз случился приступ боли в груди и не хватало дыхания. Было это в начале Клочковской, у аптеки. Я стал и ждал когда пройдет. Пожилая женщина пыталась взять мою руку, говорила, что она врач, что рядом аптека, и мне там окажут помощь, повторяла, что у меня белые губы. Я сказал ей какую-то пошлость вроде — медицина тут бессильна, нагрубил, закричав, чтобы она оставила меня в покое, вырвал руку и ушел, шел ли я дальше пешком или доехал остаток пути трамваем — не помню.

Открыл дверь в переднюю — разговор мгновенно стих. Громко сказал «Добрый вечер!» — задвигались стулья, и пока я раздевался — все столпились возле меня. Тут были и Марийка, и Майоровы.

— Съемка? — спросила Марийка.

— Да, но она нашлась, только долго искали. А потом я прошелся пешком, Слава Богу! — сказала Лиза, перекрестилась и заплакала.

— Ух, и мерзавцы! — сказал Федя.

— Нашел время для прогулок! — сердито сказала Нина.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказала Галя.

— Садитесь за стол, — сказал Сережа, — Марийка без тебя не хотела обедать. Марийка обедала, остальные и я пили чай. Есть я не мог.

— Ты похож на привидение, — сказала мне Галя.

— А ты видела привидения? — спросил Сережа.

Так вот же оно сидит и пьет чай. Иногда Марийка ночевала у нас, но на этот раз не решилась: не предупредила Зину — она будет беспокоиться. Проводить Марийку мне не дали: наволновался, нагулялся — отдыхай.

— Ты же знаешь, что нам по дороге, — сказала Нина. — Ничего с твоей Марийкой не случится: пойдем по Конторской, доведем до самого дома. Спи спокойно.

— Тебя завтра будить? — спросил Сережа, когда я стелил постель. — Как всегда?

— Нет, минут на пятнадцать раньше.

Засну ли? — успел я подумать, а Сережа меня уже будит. Вспомнив, что было вчера, замер и так же, как тогда, когда меня исключили из института, с острой душевной болью и подумал, и почувствовал: лучше бы мне не проснуться! Но надо вставать, идти в институт и ехать в Крюков. В Крюков? На тот свет надо ехать. На тот свет через Крюков. А пока доеду — держать себя в руках.

12.

Я стоял в полутемном вестибюле-фойе, отделенном массивными квадратными колоннами от студентов и преподавателей, идущих на занятия. Увидев Мукомолова, увел его вглубь фойе.

— В Гипроград из-за съемки вызывали? — спросил Мукомолов.

— В архиве Гипрограда меня ждали двое из НКВД. Они интересовались Виталием Новиковым. Предупреди его, чтобы был осторожней. Я сказал, что никогда его не видел и ничего о нем не слышал.

Глаза привыкли к полумраку, и я увидел, что Толя побледнел.

— Та-ак... А почему они именно тебя спрашивали? Они не говорили?

— Они знают, что ты дружен с ним и со мной и были уверены, что мы с Новиковым знакомы. Они удивились, что я его не знаю, а может быть и не поверили.

— Та-ак... А из разговора нельзя было понять почему они им занялись?

— Они сказали... Постой, постой... Постараюсь передать точно. Значит, так: есть основания считать, что он — затаившийся враг, и, как все они, конечно, клевещет на Советскую власть и оскорбляет товарища Сталина.

— Ох, ты!.. Кто-то донес. А конкретных фактов не приводили?

— Нет. Думаю, если б они имели конкретные факты, зачем бы я им понадобился?

— Логично. Уже легче. Хотя... Может быть мало фактов?

— Они же, кажется, и за один анекдот забирают.

— Тоже верно. Но тогда с чего они взяли, что он враг?

— Откуда мне знать? Может быть это всего лишь подозрение, а доказательств нет.

— Гаданье на кофейной гуще... А что они от тебя хотели?

— Наверное, этих доказательств. Я вот сейчас подумал: не такие они уж толковые, как их изображают. Не удосужились узнать о моих отношениях с Новиковым, вернее — об их отсутствии, или не сумели. И попали пальцем в небо. Это же промах.

— А верно! Еще какой промах: ты предупредил меня, я предупрежу Виту, и если у них нет фактов, черта с два они их теперь получат.

— Новых не получат! А прежние? Ты уверен, что никто не предаст?

— Как я могу быть уверенным? Откуда мне знать, с кем он еще был откровенным?.. Да, обкладывают Виту... Как охотники зверя... Пока издалека. На тебе осеклись, за других возьмутся. Очень-очень возможно, что и меня чаша сия не минует. Как тебя. А знаешь, они сделали еще один промах: понадеялись на то, что ты такой же, как большинство: или настолько оболваненный, что веришь всему, что нам говорят и готов ловить врагов народа, или мерзавец и трус, готовый на все. Неужели не навели справок? Не знают, как ты держался, когда тебя исключали из института?

— Справки они наводили. Дело в том, что я, кажется, не давал повода уличить меня в нелояльности режиму. Бога нет, а на еврейскую Пасху холодно — это же не серьезно.

— Откуда ты знаешь, что они наводили справки?

— Один из них сказал: Они знают, что я человек сообразительный, находчивый, за словом в карман не полезу, и со мной охотно дружат. Вот такие комплименты.

— Ох, ты!.. Они что же, тебя уговаривали, чтобы... чтобы ты...

— В том то и дело. И мне очень повезло, что я с ним не знаком.

— И они отвалились?

— Во всяком случае, отпустили. Взяли подписку, что никому не буду говорить, и отпустили.