Читаем Конкурс убийц полностью

— Видишь, как выходит, — кивнул Гуров. — Себя Милованов не жалеет. А за Полонского оказался способен убить. Если к мумиям он непричастен, то сверка отпечатков покажет точно, убил он Сифонова или нет. Я и на суд приехать могу. Там и увидимся.

Солнце клонилось к закату. Тени стали длиннее, а свет оранжевым и окрашивал теперь прощальным огнем и асфальт, и деревья, и людей. Летние сумерки долги, а прощаться не хотелось, как оставлять хорошего парня Витю один на один с такой прорвой новой информации о старых знакомых. И Гуров, решив, что Аджей спрятан надежнее некуда, а Милованов до конца фестиваля из города точно никуда не денется, предложил:

— Виктор Степанович, позвольте официально поблагодарить вас за содействие следствию. А также пригласить на натуральный кофе, с тортом и пирожными, в обществе приятной пожилой дамы. И попрощаемся, как следует, и топор войны между тобой и Молотовой зароем. Что скажешь?

Виктор Степанович, человек вдумчивый, солидно покачал головой, взвешивая за и против. И согласился, при условии, что торт будет шоколадным. Милейшую Капитолину Сергеевну о скором визите они уведомили звонком и, попросив не беспокоиться, вернулись к машине.

Сами выбрали торт и пирожные, и даже кофе принесли с собой, так что примирение участкового Сизого и гражданки Молотовой проходило в атмосфере по-домашнему уютной. Гуров время от времени поглядывал на телефон, но называл себя параноиком и возвращался к обществу. Полонский к мирной жизни, в которой не нужно пробивать стены лбом, существо, конечно, мало приспособленное. Но ведь не ребенок он, в самом деле. Что может случиться со взрослым мужиком, запертым в квартире с железной дверью и решетками на окнах? Он, Гуров, сделал все что мог — да он о Маше, если здраво рассудить, позаботился хуже. Рано утром они вызовут такси и поедут в аэропорт. И пока Виктор утрясает дело и оформляет его официально, пока оно дойдет до суда, Аджей отдохнет, успокоится и перестанет видеть во всех вокруг врагов. Зачем Гурову это нужно? Да затем же, для чего он поехал в Онейск по звонку пожилой наставницы супруги, встревоженной хулиганскими выходками молодняка под своими окнами. Просто человеком нужно быть. Тогда и жизнь будет лучше, и слова о вере в справедливость смех вызывать перестанут.

Они расстались уже в сумерках, сиреневых, бархатных. Гуров был приятно удивлен и удовлетворен вечером, поведение Вити его не разочаровало. Участковый был доброжелателен и вежлив, не слишком налегал на сладкое и даже попросил у Капитолины Сергеевны прощения за былую категоричность и грубость. Пожилая театральная дива растроганно это прощение ему подарила, назвала добрым юношей и сердечно поблагодарила за работу и участие в жизни двора. Во время прощания в глазах Молотовой блеснула искренняя, до неправдоподобности уместная слеза, она передавала Марии пламенный привет и душевно благодарила.

Когда такси остановилось у подъезда на улице Ульянова, и Гуров расплачивался, крохотный коготок беспокойства царапнул его по сердцу. Окна его квартирки на первом этаже выглядели безжизненными и пустыми. Нет, Полонский не истерик и на того, кто бегал бы от окна к дверям в ожидании новостей, точно непохож. Может, нервное напряжение взяло свое, и он просто уснул. Легко это у него выходит, Гуров подобное только у младенцев видел: только что кипучей энергией мог город осветить, а отвернешься на мгновение — спит, и не добудишься.

Он привычно взбежал по потертым ступеням и, вставляя ключ в замочную скважину, замер, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги за дверью.

— Аджей?

Квартирка на улице Ульянова, с такой надежной железной дверью и решетками на окнах, была пуста. Гуров, не разуваясь, стремительно вошел внутрь, огляделся. Даже в ванной и кухне посмотрел, все еще надеясь на то, что это глупая мальчишечья выходка, и сейчас Полонский с дурашливой улыбкой покажется откуда-нибудь из-за шторы. Темная комната была безжизненной и гулкой, как барабан. Гуров остановился перед диваном, крепко зажмурился, сдавил пальцами переносицу. В голове крутились мысли, ловя друг друга за хвост — усилием воли он подавил их, заставив себя сосредоточиться на главном.

«Художник. Взбалмошный, испуганный, влюбленный парень, ходил не в силах успокоиться по единственной комнате, не выпуская из рук мертвого телефона, мерил шагами безопасную клетку. Что-то случилось. Наяву или в его светлой голове. Что-то такое, что заставило его забыть о собственной безопасности. Он сорвался на улицу. И не позвонил. Почему он не позвонил? — Гуров думал всего секунду перед тем, как горько усмехнуться. Он знал ответ. — Потому что постеснялся. Гуров Лев Иванович — не друг и не родственник Аджею. Полонский — детдомовец, не сумевший из-за чужой мелочной подлости стать приемышем. Он просто не умеет просить о помощи, не верит в нее. Нырнул обратно в свою огромную толстовку, спрятал лицо под капюшоном и ушел. Но перед этим он тебя ждал. Думай, Гуров. Где именно он тебя ждал».

Лев вбежал на кухню, включил свет. Осмотрел все поверхности. Открыл холодильник.